Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

berlin

Александр Дугин // "The Prime Russian Magazine", 29 октября 2015 года

.


ОТЦЕНАЧАЛЬНИК ИЗУМЛЕНИЯ

«Господи, когда же я к тебе улечу?!»
Ю.В. Мамлеев «Человек с лошадиным бегом»

Уход глубже: обратная сторона плоти

Произошло очень важное событие: ушел Юрий Витальевич Мамлеев. Вы знали его? Нет, вы просто не могли его знать. Едва ли он знал себя сам. А тем более кто-то еще…

Кто он? Патриарх (отценачальник) ужаса, глашатай бездны внутри, раздвигающий завесы материальных толщ. Он тот, кто смотрел глубже. Глубже, чем что? Чем что бы то ни было из представимого, познанного, продуманного, описанного, воспринятого. Всегда на шаг глубже.

У Мамлеева не было детей, так как он не хотел зачинать в мире плоти; он хорошо знал ей цену, слишком. Он пронзительно проживал нежность плоти и то, что таится у нее внутри, ее загадку. Он знал ее ужас. Это обратная сторона Земли. Китайцы говорят: Земля обращена к людям спиной, небо — лицом. Но есть лицо Земли. Его не видел никто. Никто — кроме Юрия Витальевича Мамлеева. Какое оно, это лицо Земли, всегда обращенной к нам спиной? В ней обитают те, кого Мамлеев назвал титанами.

«Самойлов любил их всех принимать. Он суживал свои глазки, так что они выкатывались внутрь, в свое пространство, чтоб не видеть гостей. Как смеялся тогда Самойлов, любуясь их тенями! Это было его тихое развлечение, почти отдых, потому что, хотя жизнь его была скована гробами, в ней был непомерный свет, отрицающий все живое. И Самойлов всегда улыбался этому свету в себе такой улыбкой, что многое зачеркивалось в мире. Он никогда не искал лики Арины Варваровны, считая, что это не для него.

Он думал, правда, о высшем, верхнем лике, но его не было. А когда его не было, тиканье часов в ушах Василия превращалось в звон. Этот звон не напоминал о душах умерших.

Collapse )
.
berlin

Александр Проханов и Эдуард Лимонов на прощании с Юрием Мамлеевым...

.
via dondanillo


ru_prokhanov


ed_limonov

Александр Проханов и Эдуард Лимонов на прощании с Юрием Мамлеевым // Москва, Малый зал Центрального Дома Литераторов им. А.А. Фадеева (ЦДЛ), ул. Поварская, д. 50/53, стр. 1, 28 октября 2015 года
.
berlin

Надежда Кеворкова // "Православие и Мир", 28 октября 2015 года

.


Король Артур Южинского

25 октября на 84 году жизни умер писатель и философ Юрий Мамлеев. Об основателе философской доктрины «Россия вечная» и одном из лидеров «Южинского кружка» вспоминает журналист Надежда Кеворкова.


«Южинский кружок» – круг общения философов и поэтов, собиравшийся в Южинском переулке в Москве, в коммунальной квартире, в которой жил Юрий Мамлеев. Окна одной из двух его комнат выходили на глухую стену. Наиболее видными членами кружка, кроме Юрия Мамлеева, были Евгений Головин, Александр Дугин и Гейдар Джемаль.


Самый жестокий летописец мытарств советских душ перешел в бессмертие – куда он рвался всю жизнь.

Репетицию смерти Юрий Мамлеев пережил дважды: уехав из СССР в 1974-м и вернувшись в 1994 году из 20-летней эмиграции в постсоветскую Россию, где его брейгелевские фантазии обрели плоть.

Юрий Витальевич Мамлеев, автор романа «Шатуны», пытался заговорить эту новую реальность с помощью слов – он, создатель детализированного путеводителя по аду, написал книжку «Россия Вечная» – своего рода буклет, анонсирующий фуршет в раю. Дар его перестал работать как магический кристалл – и слова остались лишь словами.

Говорят, что это две разных личности: Мамлеев до эмиграции и Мамлеев после. Те, кто знал его прежде, не узнали его по приезду. А кто узнал, огорчился разительным переменам.

Мамлеев, лишенный жалости к человеку и возведший это лишенство в принцип, уезжал из СССР великим. Он оставлял друзей-товарищей, читателей, ценителей, друзей, оппонентов – горстку тех, кто понимал его с полуслова, тех, с кем было проговорено всё главное, тех, кто стал его учениками, врагами, эпигонами.

В эмиграции он столкнулся с Америкой как принципом – в границах этого принципа его картине бытия не было места.

В Америке книга – товар, его можно и должно продавать. Но рукописи Мамлеева нельзя было провести ни по какой линии: ни как загадку русской души, ни как репортаж с «Фермы животных» Оруэлла, ни как антисоветчину.

Каста профессиональных ценителей отказала в праве на существование его фантазиям о бездне в человеческой душе.

Американские критики и издатели реагировали на его книги хуже, чем КГБ в СССР. КГБ его читал и архивировал. Запад его отрицал.

Ведь на Западе нет культурного подполья. Нет такой среды – конечно, Чарльз Буковски или Уильям Берроуз творили из своей жизни тотальный вызов приличиям, но в этом творчестве большая роль отводилась критикам, агентам и журналистам, которые этот вызов упаковывали.

Люди Южинского не нуждались ни в ком – ни во власти, ни в ее сыске, ни во внимании прессы, ни в аудитории, ни в упаковке. Они были самоценны и самодостаточны, как академия Платона и Аристотеля. Только в отличие от Платона и Аристотеля они не замечали ни ареопага, ни сограждан – разве что как материал для портретирования.

То есть отстраненно.

Это был добровольный отказ от «их» воды и хлеба.

На Западе не оказалось воздуха – вернее, он был ровно разрежен для всех.

Поэтому Мамлеев ощутил себя астматиком в смертельном климате, где он, конечно, был профессором, читал лекции, но его книгам было отказано, а поговорить было не с кем. Его лечили от гриппа, а он чах от тоски.

Двадцать лет главный роман Мамлеева «Шатуны» лежал под сукном – десять лет до отъезда и десять лет в эмиграции, пока Шемякин не нарисовал к нему иллюстрации и не издал его во Франции.

Никогда ни одна книга не знала подобной судьбы, учитывая ее феномен в самиздате и постсоветской России.

Феномен Мамлеева – трудный. Ужас, который веет со страниц его прозы – ледяной ветер вечности, перечеркивающий весь русский путь, отрицающий весь русский мир и отказавший советскому опыту в праве вовсе зваться опытом. При этом Мамлеева – какая ирония – чтут патриоты и националисты, воскуряющие фимиам Сталину и СССР.

Сам Мамлеев, похоже, ужаснулся от того, что он создал – еще только предвкушая возвращение на Родину, он как будто предчувствовал, с кем же ему предстоит встреча. Вот поэтому и возникла «Россия Вечная» и серия интервью, выступлений и статей, в которых он пытался обозначить свет в конце туннеля. Туннель оказался завален, а свет на поверку шел от последней на заводском складе тусклой лампочки Ильича.

Подобно Гоголю, который в письмах к друзьям проповедовал спасение души и православие, изрядно попорченное казенным усердием власти, а в жизни не мог прорваться сквозь толпу созданных им типажей – точно так и Мамлеев проповедовал шатунам бесценную Россию.

Когда умирает писатель, сумевший ухватить нерв времени, наследники пытаются растащить его память по кусочкам – ведь и при жизни, и после нее такой писатель родне не принадлежит, но ласково посматривает со своих пыльных портретов на всех.

Юрий Мамлеев, преподавший бессмертие курощупам и шатунам, умер без надежды, что в России Вечной есть место человеку. Вернее, что нет человека для этой России – был, да весь вышел…

В московской культурной тусовке после возвращения он посверкивал как драгоценный камень в грязи. Пришелец с другой планеты, человек с нездешним лицом, нездешними манерами, нездешней речью. Очень расположенный ко всякому. Очень доброжелательный. Но словно понимавший, что с каждым вздохом он всё глубже уходит в трясину. Его слово не имело больше слушателя – оно тонуло в вате, которой обиты стены в сумасшедшем доме.

Камелота больше не существовало. А на базарной площади королю Артуру делать нечего. Он не походил ни на одного из своих героев – в отличие от Гоголя, например.

Южинский кружок, легенда и загадка советского андеграунда, возник у него дома.

Мамлеев родился и жил в своем родовом особняке на Южинском, в котором советская власть оставила его семье две комнатки. В прочих проживали герои его прозы, рычащие спьяну «всех посажу». Домик снесен, а условные наследники тех соседей продолжают слагать небылицы с душком доносительства о том, что здесь-то и родился «черный орден СС».

Мамлеев происходил из старинного рода мурз и князей. Инаковость по отношению к советскому стала стилем Южинского. Там многие были из князей и беков – не выдуманных, настоящих. Советские нувориши скупали остатки их роскоши – их серебро, их мебель, их зеркала. Были продвинутые советские богатеи, которые скупали живопись сумасшедших по советским меркам художников. Написал картину, несешь, получаешь четвертной.

В Камелоте никто не трудился на общество, не имел трудовой книжки, не был, не участвовал… Аристократы на службу не ходят и у власти кухарок и комсомольцев в услужении не состоят.

Южинский кружок составили осколки лучших семей, уцелевших в советских мутных водах. Они несли нищенство как награду, аскетизм – как дар. Бедные рыцари всегда кажутся нуворишам сумасшедшими.

Рыцари Южинского брезговали любыми проявлениями советского – лучшими и худшими, но особенно они брезговали тошнотворными советскими установками на позитив. Главной из которых был общественный договор о том, что смерти нет.

Конечно, советская религия дежурно талдычила, что и Бога нет. Но это было не советским изобретением, а заимствованным, и к 60-м годам как-то приелось. А вот тотальное отрицание смерти и холуйское трусливое воспевание жизни выработалось в особую советскую примету. Это оно сообщило бесконечно приторный привкус трусливой лжи советскости. Это оно свелось к особой крепко настоянной пошлости, которая обнулила советский эксперимент.

Южинский стал лабораторией отрицания жизни и препарирования смерти. Эти рыцари сидели за круглым столом, в центре которого всегда стояла смерть. Каждый из них нашел свой ответ на ее вопрос.

Мамлеев мог бы предъявить советской власти многое по праву происхождения.

Его отец сгинул в ГУЛАГе. Но Мамлеев не писал о ГУЛАГе и не интересовался им.

Он считал себя продолжателем традиции Достоевского. Но его дар не позволял ему видеть ни одного трагического лица – лишь рожи, вслед за Гоголем и Платоновым. Какая эпоха – такие и чичиковы с чевенгурами.

Шаламову понадобилась Колыма, чтобы рассказать о человеке нагом. Мамлееву уже и лагеря не надобно: только успевай записывать за людьми, изрубившими себя добровольно в фарш задолго до того, как архангел вострубит.

Он уехал в эмиграцию главным летописцем окончательной смерти России. Он вернулся с книгой о России, которая бессмертна. У него не хватило сил остаться скорбным свидетелем, что зеркало, поднесенное к губам умирающего, больше не запотевает.

Он умер христианином. Он промолчал по поводу всех судьбоносных виражей времени. Аминь.

И опять этот мир, так похожий на тот, где я плакал,
Целовал с исступленьем цветочки и видел кошмарных существ.
Раздавая поклоны, улыбки и сны, ждал я верного знака,
Чтоб уйти навсегда из таких вот причудливых мест!
И опять! Для того ль я был там, где никто из живых не бывает,
Где пространство и время, как тряпки ненужные, светятся мглой,
Где хранит наш Господь всё, что боги и духи не знают,
Где из дальних пределов веет страхом и тайной Иной.
Ну и пусть! Значит, что-то не ладно со мною.
Закружил меня ветер, что воет из Бездны Иной.
Значит, снова идти мне унылой тропою земною
И кормить своей плотью некормленых призраков рой.

.
berlin

Александр Борисов // "Независимая газета", 3 сентября 2015 года

.


Тайна должна оставаться тайной

Юрий Мамлеев метафизичнее даже Достоевского.

В жизни Юрия Витальевича Мамлеева – писателя и философа – главное не быт, а бытие, творческое бытие. Родился Юрий Витальевич 11 декабря 1931 года в центре Москвы в Южинском переулке (ныне – Большой Палашевский). Неподалеку от Патриарших прудов. Мистическое, надо сказать, местечко… Именно в эти годы и писал роман «Мастер и Маргарита» Михаил Булгаков. Действие в нем происходит примерно в тех же местах. А некоторые герои, как известно, вдруг внезапно исчезают. Как исчез и отец будущего автора «Шатунов». В 1940 году он, профессор психологии и психопатологии Первого медицинского института, был репрессирован.

А в 1953 году с Юрием Мамлеевым происходит НЕЧТО: откуда-то и как-то приходит видение. Вот его слова: «…однажды летом я шел по Тверскому бульвару и вдруг увидел ВСЕ ЭТО ВОТ ТАК».

Возможно, сегодня трудно себе представить, что подобное может произойти без каких-либо веществ и стимуляторов… Да, как и многие на Руси, в те молодые годы Юрий Витальевич употреблял алкоголь. Но при этом отдавал предпочтение пиву. Оно давало очень спокойное ощущение комфорта (а мысль в то же время работала в том же режиме). Однако писал всегда в трезвом состоянии. Однажды попробовал писать «под кайфом» – ничего не вышло. И, в конце концов – не сразу, постепенно, – отказался от алкоголя и перешел на чай. Ведь творческая интуиция (а по-старинному – дар) позволяет постигать самые глубинные стороны человеческой души. А пишущий испытывает в данном состоянии наивысшее творческое наслаждение, которое нельзя ни с чем сравнить. И мир меняется, точнее, углубляется видение этого мира и человека в нем. Объяснить, проникнуть в эту тайну до конца невозможно. И слава богу! Тайна должна оставаться тайной.

* * *

…Как осталась она у таинственнейшего Николая Гоголя, написавшего «Вий». А ведь в малороссийском фольклоре нельзя найти ничего подобного этому персонажу, хотя вся Украина, конечно же, кишит всевозможными панночками и ведьмами.

…Как осталась она и у Федора Достоевского. Хотя во многом эта тайна объясняется 22 декабря 1849 года – ожиданием смертной казни на Семеновском плацу. Федор Михайлович стоял во второй тройке и был уверен, как и все петрашевцы, что его расстреляют. Не расстреляли. Инсценировали расстрел. Заменили омской каторгой, и потом – солдатчиной. Впоследствии писатель изобразил это ожидание устами своего героя князя Мышкина («князя Христа») из романа «Идиот»…

…Как осталась она и у Александра Блока, назвавшего Россию своей «мистической женой»: «О Русь моя, жена моя…»

К слову, одним из самых любимых русских поэтов – наряду с Пушкиным, Лермонтовым, Тютчевым, Цветаевой, Есениным – у Мамлеева был и остается Блок.

Теперь о южинском кружке. В начале 1960-х годов прошлого века на втором этаже дома № 3 по Южинскому переулку у Юрия Витальевича в коммуналке, в двух смежных комнатушках, собирались поэты (Леонид Губанов, Михаил Каплан, Владимир Провоторов, Генрих Сапгир, Игорь Холин), художники (Анатолий Зверев, Владимир Пятницкий, Александр Харитонов), философы (Евгений Головин, Гейдар Джемаль, Владимир Степанов). Заглядывал на эти посиделки (нередко с возлияниями) и Венедикт Ерофеев, автор бессмертной саги о русском запое – «Москва–Петушки». Многие из перечисленных южинцев известны сейчас не только в России. И в первую очередь, конечно же, сам Мамлеев, читавший тогда своим друзьям в Южинском свои мистико-гротесковые рассказы.

Особенно хотелось бы выделить «Боль № 2». Пересказать это небольшое произведение невозможно, хотя читающего сразу захватывает некая запредельная мощь на подсознательном уровне. На мой взгляд, эта вещь в чем-то сродни космическому ощущению метафизического ужаса Льва Толстого, который тот испытал в городе Арзамасе в гостинице…

Читал Юрий Витальевич и другие свои знаменитые рассказы-гротески: «Изнанка Гогена», «Утопи мою голову», «Человек с лошадиным бегом», «Верность мертвым девам» и «Макромир». К тому времени Мамлеев уже окончил Лесотехнический институт, преподавал математику в ШРМ (школах рабочей молодежи), техникумах, репетиторствовал. Где он находил своих необычных героев? Да везде. Прототипом Васи Жуткина, например, из рассказа «Макромир», был его ученик из школы рабочей молодежи.

* * *

…А теперь о «Шатунах» (1966–1968), несомненном шедевре Мамлеева, «метафизической бомбе», как написал в самиздате один из его учеников – журналист Игорь Дудинский. Американский же писатель Джеймс МакКонки, одним из первых прочитавший роман на Западе, писал: «...земля превратилась в ад без осознания людьми, что такая трансформация имела место».

Главный герой, Федор Соннов, не просто душегуб, а метафизический убийца, хотя и из простого народа, народный, так сказать, самородок. Он понимает все предельно просто: убить и попытаться «увидеть» отлет души человеческой. А на другом полюсе – «метафизические» интеллектуалы-книжники. Вот этих-то «метафизических», «набухших бессмертием» интеллектуалов и пытался «замочить» Федор в конце романа. И узнать, узреть последнюю тайну души человеческой. Так сказать, «бездна призывала бездну…».

В надежде опубликовать свои рассказы и роман «Шатуны» (а в тогдашней стране победившего атеизма это было невозможно) Юрий Витальевич с женой в 1974 году переезжают в США. Там и был напечатан на английском языке первый сборник рассказов Мамлеева. Автор сразу же был принят в американский ПЕН-клуб. А в 1976 году он стал работать в Корнельском университете, где когда-то преподавал Владимир Набоков. «Шатуны» были изданы в США, но не полностью. «…мир, – как писалось в закрытой рецензии на роман, – еще не готов к этой книге».

…В 1983 году Мамлеевы переезжают как бы во вторую эмиграцию – во Францию, где наконец-то на французском языке в 1986-м полностью издаются «Шатуны». После этого о Мамлееве стали писать как о современном Достоевском. Жак Катто, например, достоевед, профессор Сорбонны, назвал его «достойным наследником Николая Гоголя и Федора Достоевского».

До начала 1990-х годов Мамлеев преподавал русскую литературу и язык в Медонском институте русской культуры, а затем – в Институте восточных цивилизаций. И при этом, несмотря на относительное благополучие, Юрия Витальевича все-таки тянуло в Россию, домой.

* * *

…И вот, как только появилась возможность, Мамлеев в 1993 году возвратился в новую Россию. Тогда-то я и познакомился с ним. Ожидал увидеть во всех смыслах интеллектуального гиганта, похожего, скажем, на мрачноватого философа-мистика Владимира Соловьева (до этого только-только прочел самиздатовских «Шатунов»), но вместо гиганта явился человек небольшого роста, интеллигентнейшего профессорского вида. Но, увидев, с каким почтением его встречали южинцы (Головин, Джемаль и другие), я стал внимательно в него всматриваться. Поразили меня тогда глаза Юрия Витальевича, смотрящие как бы и внутрь себя, и одновременно внимательно-зорко – на нас. Поразил и весь его мягкий облик человека из старомосковской интеллигенции, которых, я думаю, сегодня почти уже и не осталось.

Потом я не раз бывал у Юрия Витальевича в Раменках, в обычной двушке, которая завешена картинами Зверева, Шемякина и Владимира Яковлева, а прихожая до потолка заставлена книгами. Бывал и в Переделкине на небольшой даче неподалеку от Дома-музея Пастернака. И всегда рядом был рыжий кот, огромный, персидский, целых, пожалуй, полтора кота – с мистическим взглядом и… аппетитом. Стоило слегка увлечься литературно-философской беседой, как Васька успевал что-то схватить со стола. И никакие «брысь-брысь» не помогали.

…Да, наконец-то Мамлеев с женой оказались на родине, где, уже и на родном языке, были изданы и «Шатуны», и другие произведения писателя, в том числе и философские. Начался третий, самый плодотворный, на мой взгляд, период его творчества. Произведения писателя были переведены на основные европейские языки. Пришла слава. Но и дар не угас. Более того, как считают исследователи его творчества (например, достоевист Роза Семыкина), в чем-то и усилился – в метафизической составляющей. Роза Сан-Иковна считает, что Мамлеев метафизичнее даже Достоевского…

Более того, современные немецкие исследователи, особенно после выхода романа Мамлеева «Блуждающее время» (2001–2003), писали, что автор вернул в русскую словесность метафизическое начало, почти утраченное в советской литературе.

Однако Россия, в которую писатель вернулся, изменилась. Та, которую он когда-то покинул, уютно-мистическая, с двориками, прудами, парками, стала постепенно исчезать. Мир стал превращаться, по словам Мишеля Уэльбека, в большой супермаркет. Увы, и нас, русских, в 90-е годы захватил дух наживы и потребительства.

В 2013-м, на 82-м году жизни, писатель опубликовал книгу «Вселенские истории», состоящую из повестей и рассказов, которая потрясла его истинных почитателей. И меня – в их числе. Особенно – рассказ «Элизабет, или Видение в аду»: «…последнее, что она заметила, – это гигантскую огненную стену, словно отделяющую ад от других шести миров, видимых и невидимых, окружающих нашу планету во всех ее измерениях… и жуть охватывала ее все больше и больше, и вдруг она осознала, что уже входит в ту сферу ада, которая означает ад одиночества, тотального и безысходного, ни единой души, никакого отклика, одна мрачная бесконечная пустота…»

Невольно подумалось: неужели и нас, русских, ждет такой же мрачный исход? Неужели в такой вот ад все и угодим? Есть ли хоть какая-то альтернатива, другой путь? По Мамлееву, есть – путь России. Не Евразии, не моста между Западом и Востоком, а именно России, «России Вечной». Именно так называется книга, за которую Мамлеев получил правительственную премию.

Кроме того, писатель попытался заглянуть в недалекое будущее России. В повести «Русские походы в тонкий мир» Юрий Витальевич изобразил своеобразный русский рай…

Главный герой Арсений Русанов – аспирант философского факультета МГУ (на котором, кстати, Мамлеев преподавал в 1990-е индийскую философию) – чудесно-мистическим образом попадает в будущую Россию. В этой России теперь две столицы – Москва и Великоград, множество городов, больших и малых, украшенных православными храмами и шедеврами национальной архитектуры. Воевать уже не с кем: нет ни революций, ни агрессии, нет жажды наживы и потребительства. Главное в этой будущей России – столь свойственная и самому Мамлееву тяга к самопознанию: «…мы хотим понять, кто мы. Что значит быть русским? Мы хотим углубиться в бесконечную свою душу, жить ее тайнами до дна, обмениваться личным опытом, определяться, кто мы для Бога и Вселенной?»

По Мамлееву, Россия Вечная – это не только самые протяженные пространства в мире, не только 20% всех сырьевых запасов человечества, но и самое духовное пространство планеты – Империя Духа.

* * *

И последнее.

«Россия, – как сказал более 100 лет назад австрийский гений Рильке, – граничит с Богом!» В начале XX века этот поэт приезжал в Россию, общался с Толстым, пытался учить русский язык и даже писать на нем стихи…

…И, может быть, никто из ныне живущих на Руси писателей, кроме Юрия Мамлеева, не приблизился так глубинно и сущностно всей своей жизнью и творчеством к этому пониманию – «Россия граничит с Богом!»
.
berlin

Наталья Макеева // "Евразия", 25 октября 2015 года

.


На смерть Юрия Мамлеева

«На 84-м году жизни, после тяжёлой продолжительной болезни» - прошло по новостям. Какое это имеет отношение к Мамлееву? Никакого. Вообще крайне сложно сказать, что имеет к нему отношение, тем более – теперь, когда он на всю ширь Русского мира хохочет над нами, пребывающими в своих тяжёлых, продолжительных жизнях.

Он был не просто писателем. Не просто учителем. Этот в личном плане неяркий, неброский человек (хотя – был ли он человеком в общепринятом понимании этого слов?), Мамлеев повлиял не только на литературу, не только на целый пласт в искусстве. Правильнее – Мамлеев повлиял и не перечислять. Он и был пластом истории, в котором сформировалось несколько поколений – поколений мамлеевских персонажей во всех смыслах. Метафизическим червём он двигался по нему вниз, вбок – по всем направлениям. «Повлиял» и «по всем направлениям» - это о нём. Мамлеев был везде и теперь уже – будет. Из нас уже не вырвать его, даже из тех, кто не прочёл ни строчки из его книг и вообще ничего не знает о Юрии Витальевиче. Кто не мамлеевский – тот чужой, того мы даже и не видим вовсе и идём сквозь него к русскому Солнцу, посмеиваясь.

Мамлеев уже при жизни стал мифом. Его биография? Да, официальная есть конечно. Но за ней – такая бездна всего, что даже смешно говорить обо всех этих «родился», «учился», «уехал», «приехал»… Не надо так – о Мамлееве. Обо всех нас – только так, а о нём – нет. Самим-то не странно – так писать о Мамлееве?

«Юрий Витальевич Мамлеев не совсем писатель, назвать его произведения литературой не поворачивается язык. Но и не философ он. Где-то посередине, где художество плюет на стиль, а умозрение не ведает строгости, - написал в 1997 году в эссе “Темна вода” Александр Дугин. – Но не вся ли русская литература такова? Всегда слишком умна для belle-lettre, но слишком растрепана для философского трактата... Все, что выпадает из этого определения - Набоков, например, - не особенно интересно, не особенно русское. В русском тексте должна быть, по определению, неряшливость (от полноты чувств и интуиций), сумбур, глубина, похохатывание, переходящее в слезливый припадок и особая прозорливость, сдобренная тоской. Концепция бросается в болтанку стихии и обретает особое анормальное бытие, гражданство, место в уникальной вселенной русской словесности. Конечно, не всякий туда попадает - в эту словесность, в мир нашего национального интеллекта. Мамлеев - вне всяких сомнений, литератор России».

Русская литература – именно такая и Мамлеев – её суть, её приговор. В принципе, после Мамлеева можно и не писать вовсе. Но не только русская литература. Вся русская реальность такова. Хотите понять Русский мир – прочтите Мамлеева, прочтите не строки и между строк – только так, не по отдельности и запад станет чужим окончательно, как мир, например, пауков или жужелиц. И запад, поверьте, об этом знает, поэтому переводят и читают там Мамлеева, мучительно пытаясь понять, зам Фёдор рыл ход к Фомичёвым. Кто понял – год с лишним назад сорвались с насиженных мест и отправились на бесконечно русский и очень мамлеевский Донбасс.

Снова обратимся к Дугину: «Однажды гениальный Евгений Головин удивительно точно указал на существование в языке (русском) особого пласта, который находится между речью и молчанием. Это еще не слова, но уже и не отсутствие их. Это загадочный мир сонных звуков, странных вибраций, предшествующих фразам, предложениям, утверждениям. Их и мыслью не назовешь. Головин привел тогда в пример фразу писателя Юрия Мамлеева из эпохального романа "Шатуны" - "Федор рыл ход к Фомичевым". В ней выпукло, осязаемо, почти плотски ощущается этот промежуточный пласт, ткань стихии русского сна. "Что-то копошится в чем-то, чтобы попасть куда-то." Одна неопределенность упрямо орудует в другой, чтобы достичь третьей. Это не психоанализ, не безумие, не банальный идиотизм. Просто в подвалах национальной души ворочается нечто, не имеющее названия, увертывающееся от света, отвергающее воплощение в форме, которая будет заведомо уже, суше, фальшивее».

Когда русские так молчат, весь мир запада замирает от ужаса – настоящего, мамлеевского ужаса, который куда страшнее ракет. Потому что русские в их понимании – и не люди, а то ли ангелы, то ли бесы, то ли нечто среднее – о чём говорил, писал и молчал Юрий Мамлеев. Его Россия Вечная, та, которая всегда была и всегда будет, даже если шарик земной превратится в дым, проступает, проявляет себя, молча произносит аз есмь и весь мир слышит эти слова. Или нет? Или опять показалось?

Теперь мы – вечные «студентики Мамлеева». А он…

У него, полагаю, всё хорошо.
.
berlin

Юрий Мамлеев (интервью) // из сборника ОДИННАДЦАТЬ БЕСЕД О СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ПРОЗЕ

.
ОДИННАДЦАТЬ БЕСЕД О СОВРЕМЕННОЙ РУССКОЙ ПРОЗЕ
/ Интервью Кристины Роткирх. Под ред. Анны Юнггрен и Кристины Роткирх
// М.: "Новое литературное обозрение", 2009, твёрдый переплёт, 160 стр., тираж: 1.000 экз., ISBN 978-5-86793-650-1



ЮРИЙ МАМЛЕЕВ: «КОГДА ВЫ ОПИСЫВАЕТЕ ЗЛО, ЭТО НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО ВЫ В НЕГО ПОГРУЖАЕТЕСЬ — ВЫ ОТ НЕГО ОЧИЩАЕТЕСЬ»

— Юрий Витальевич, вы сегодня один из самых раскрученных серьезных писателей в Москве, ваши книги издаются и переиздаются, вы везде выступаете. А как было в 1960-е годы, когда вы жили в Южинском переулке?

— Это был период существования советской власти, и, естественно, такие произведения, как мои, не могли быть в то время опубликованы, хотя там не было ничего такого уж политического. Но эстетика Советского Союза была настолько ограничена одним видением социалистического реализма, что от моих произведений любое советское издательство пришло бы в ужас. В Южинском переулке тогда был один из центров так называемой неофициальной культуры в России: там собирались самые разные лица — были и диссиденты политические, как, например, Владимир Буковский, и известные художники — Анатолий Зверев, Александр Харитонов, были и поэты, как например, Губанов — необычайно талантливый поэт. И самые различные люди. Это был такой литературно-философский кружок, вокруг которого концентрировалось довольно много молодежи. И вот из этого кружка, собственно, я и вышел. Его действие заключалось в том, что я читал свои рассказы, мы их обсуждали, встречались, и не только в Южинском переулке, поскольку было еще несколько центров в Москве, где развивалась неофициальная культура. В основном это были чтения и выставки художников.

— Как в ретроспективе вы сами видите вашу тогдашнюю роль?

— Тогда мы не особенно задумывались о будущем, поскольку оно было неопределенным, то есть зависящим от событий, и я видел себя в роли просто одного из создателей новой российской культуры, свободной от цензуры. Проблема состояла еще в том, что в той обстановке, когда мы не надеялись на публикации, фактически была снята вся цензура. Была снята не только советская, но и внутренняя цензура, то есть это была ситуация какой-то абсолютной свободы: не было речи ни о какой корректности — мы были совершенно свободны во всех отношениях, и именно полной свободой выражения и обсуждением самых различных вопросов и проблем мы компенсировали существование деспотической крыши, которая стояла над нами. В то время, я думаю, подобное даже в Соединенных Штатах не все осмелились публиковать.

— А вы не боялись?

— Мы не боялись, потому что, во-первых, все эти люди хорошо знали друг друга — это был такой тесный кружок. Во-вторых, нас тогда уже просто не публиковали, художников не выставляли, а за тем, что делалось внутри, так уже не следили — знали, что это неприемлемо. Подобное преследование в основном касалось прямых политических диссидентов — таких как Солженицын или Буковский.

— Насколько ваш, можно сказать, самый мрачный и самый известный роман «Шатуны» отражает тот период вашей жизни?

Collapse )
.
berlin

Юрий Мамлеев (стихотворения) // "Завтра", №51, 18 декабря 2014 года

.


Анна Скок
«ПРЕДСМЕРТНЫЙ РЁВ ГИППОПОТАА МНЕ ДУШУ РАНИТ ПО НОЧАМ...»


Культура, как и жизнь, развивается нелинейно. В этих областях всецело действуют принципы "неправильной" геометрии Лобачевского, согласно которым параллельные прямые порой пересекаются, а периферия нередко совпадает с центром.

Книга "Невиданная быль" — это пять небольших рассказов, окаймлённых пятью циклами стихов. Вот она, передо мной — в жестком тугом переплете, тяжелая, красная, как третье советское издание "Капитала" Маркса.

Она лежит на столике, в гостиной загородного дома в Переделкино. В углу обшитой деревом комнаты неслышно и сбивчиво идут полувековые настенные часы, периодически разрывая тишину растянутым медным боем. Старый дом живет и другими звуками: непонятными тяжкими вдохами отопительной системы, тихими какими-то постукиваниями и поскрипываниями. Рыжий кот, с пронзительно-потусторонним взглядом марсианских глаз, неосязаемо двигается по запутанной местности, то появлялся, то исчезает в разных углах и закоулках померкшей комнаты. За окном падает снег, а здесь, в вольтеровском кресле, задумчивый и молчаливый пребывает хозяин кота — русский писатель и философ Юрий Витальевич Мамлеев. Отрешённо смотрит он сквозь зеленые круглые очки на белизну двигающихся стеклянных миров. Вглядывается внутренним взором в невидимую, невиданную даль.

Структурно книга эта — сборник стихов и прозы. Поэзия каждого раздела есть смысловое и эстетическое продолжение предваряющего её короткого рассказа и написана всякий раз от лица литературного героя. Это делает стихи настолько различными, насколько отличаются друг от друга персонажи мамлеевской прозы. Циклы "Стихи нездешних тварей", "Утопи мою голову", "Человек с лошадиным бегом" и, конечно же, строки о России вечной — составляют основу этого сборника. Рассказы, как и стихи, написаны в различные периоды жизни автора. Одним уже почти полвека, и они принадлежат к эпохе "Южинского братства", другие сочинены относительно недавно, на рубеже второго и третьего тысячелетий, а некоторые — те, что принадлежат к циклу о России, — совсем-совсем новые. По словам Мамлеева, в сборник вошли стихи, написанные несколько месяцев назад.

"Невиданная быль" — уникальная книга. Она являет собой удивительный опыт перевоплощения. Сливаясь со своими персонажами, автор обретает абсолютную творческую свободу, граничащую с дерзостью. И потому стихи разных разделов читаются так, будто написаны не только различными персонажами, но и вообще разными людьми. Или — точнее-разными существами.

Калейдоскоп настроений, ощущений мира, попыткой познания — и в каждом разделе вертикальный конвейер сознаний и душ. Здесь можно встретить всех: пустотных антисущностей, зловещих демонов, метафизических искателей, и Россию в двух её ипостасях — подземной и небесной.

В процессе чтения ярчайшей отличительной чертой этих стихотворений становится их радикализм. Налицо пронзительная попытка перейти грань. Перепрыгнуть в пугающую непостижимость. Войти в какое-то невиданное единство.

Так, пританцовывая и насвистывая, двигаются в диком ритме стихи. Листаются страницы. Кто-то сравнил эту книгу с шифровальным кодом. Мол, она есть ключ ко всей мамлеевской прозе — ранней и поздней.

Вышедшая в свет книга хранит блестящий краешек этого космоса, чуть сдерживая в себе неудержимость населяющих его существ. Порой эти энергии вырываются наружу, нагло воздействуя уже на наш привычный мир.

Книга, странная, сложная и лёгкая одновременно. Книга-эксперимент. Зашитая в приятную на ощупь пурпурную обложку и изданная скромным тиражом (в тысячу и один экземпляр!), эта книга-младенец только начинает свою жизнь. Закрученная в хаотическом вихре истории, следуя великой предопределённости, дорога её будет растекаться неведомыми тропами, преобразуя сознание новых, ещё неродившихся поколений.



* * *

В глубинах России Вечной
Царит неведомый Царь,
Он правит Россией нездешней,
И слово его — как Дар.

Дела Царя запредельны,
Не властно время над ним,
И образ падшей Вселенной
Для него — словно лёгкий дым.

Но Царь иногда посещает
Россию на этой земле,
И слёзы, как звёзды, мерцают
В его неземной глубине.

Россия, объятая мраком
Таинственной жизни земной,
Её непонятным закатом,
Стоит, как вопрос роковой.

Но тайны бессмертья и ада
Раскроются русской душой,
И дьявола жуткое стадо
Найдёт себе вечный покой.


* * *

Бесконечна ты, Русь, бесконечна!
Волны ада не тронут тебя.
В глубине нам неведомой вечности
Ты живёшь, своё сердце храня.

И вдруг пала, как птица ранимая,
В этот мир отрешенно-земной.
Но душа твоя, тайной палимая,
Ежечасно стоит предо мной.


* * *

Предсмертный рёв гиппопотама
Мне душу ранит по ночам,
Моя душа пришла из рая —
И вот те на: гиппопотам?


* * *

Следы Вселенной тихо тают,
И люди превратились в мух.
Они танцуют и летают,
А Мира нет — остался только Звук.


* * *

Золотится арбуз.
Я не съем его сразу средь тьмы.
Миллионы миров
Появились у смерти в глазницах.
Впопыхах показался
Нездешний пирог,
Что сжирают у девушек в теле
Поганые крысы.
Замутился мой мозг
И оса переплавилась в кошку.
Десять крыс на слонах
Переходят в распятый мой мозг.
Здравствуй, девушка с крысой
На светлой короне,
Нам теперь пировать
Над изъеденным трупом слона.
Поцелуй мои губы.
И кошки застыли.
Вот теперь появляется
Гибель на кончике сна.
Я вдавил тебя в смерть
Поцелуем невиданной птицы,
Что застыла у Бога
На странно-далёких мирах.


* * *

Очень много чертей на свете!
Их не счесть, не понять никогда,
Лишь одно я могу посоветовать:
Целоваться с ними нельзя.

Не познаешь, кого ты целуешь —
Существо или подсущество,
Не разнюхаешь и не учуешь,
Что творится в глубинах его.

Ты таинственно будешь обманут,
Завлекут поцелуями в ад,
И тебя неизбежно затянут
В этот самый чертовский расклад.


* * *

Ты сегодня в тюрьме.
Ожидаешь расстрела.
Сам не знаешь, за что и кого убивал.
На тебя я порой из иного пространства смотрела…
Обниму тебя, нежный, забудь мой тревожный оскал!
Здесь так мрачно!
И крысы по норам смирились,
Непонятны им тяжкие судьбы людей,
Только та, что в углу, та в тебя, несомненно влюбилась,
Видишь — смотрит, застыла, и чую я запах слюней.
Но мы всё же одни.
Нашепчу тебе тайны про смерть и безумье,
Про осадок души, про таинственный шар
И про воздух в аду… Милый, нежный, не плачь.
Всё идёт как во сне у колдуньи,
Всё проходит, и жизнь, и кошмар…
Почему ты в бреду?..
…Завтра пуля, рассвет. И Луна канет в тихую бездну,
Ты умрёшь, поцелуешь, как призрак, убитых тобой.
Жизнь — игра. И не стоит ни стона, ни бреда, наверно.
Ты её проиграл… Я любуюсь тобой и Луной.


* * *

Я не ангел в сиянии славы,
А заброшенный в дебри медведь.
Снятся в сумерках волк и облава,
Но не властна пока ещё смерть.

Может быть, через бездны скитаний
Обрету во Вселенной покой,
И глаза чудодейственных тварей
Будут тихо сиять надо мной.


* * *

Запредельное дышит в бессмысленном проклятом мире,
Но люблю я его, и не проклят он вовсе, а свят.
Только я весь больной, полужив, истерично-игривый,
Понесу на коленях к себе мой таинственный клад,
Заживу, растоплю поутру бесконечно широкую печку,
Закричу на весь лес, что в снегу и безумье стоит,
И открою свой глаз на кошмарно-бессмертную Вечность.
Запредельное входит в меня, и мой разум молчит.


* * *

Распластались безумные очи
Тихих призраков, тонущих в мгле.
Полумраком бредёт одиночество
И фантомы рыгают во сне.
Тайный ужас погибшего мира
Выступает на камнях веков.
Полумёртвые лярвы застыли,
Ожидая триумф катастроф.
Воет страхами глубь океанов
И глаза небоскрёбов видны,
Не поможет им злоба обманов,
Шелест денег, печать Сатаны.
Одержимые твари из ложа
Видят мрак преступлений своих.
На экранах захрюкали рожи
Отравителей душ и шутих.
Всё глубиннее холод возмездья,
Кровью бредит убийцы рука,
И наточено острое лезвие,
И сверкают глаза паука.


* * *

Хиросимские знаки всё ближе,
Но страшнее их магия зла,
Примиряющий хохот гориллы,
Лабиринт порождённого сна.
Точно в русской укромной избушке
Знает девушка, в тайне, без слов,
Что конец сего мира — не ужас,
А спасенье от страшных оков!


* * *

И опять этот мир, так похожий на тот, где я плакал,
Целовал с исступленьем цветочки и видел кошмарных существ.
Раздавая поклоны, улыбки и сны, ждал я верного знака,
Чтоб уйти навсегда из таких вот причудливых мест!

И опять! Для того ль я был там, где никто из живых не бывает,
Где пространство и время, как тряпки ненужные, светятся мглой,
Где хранит наш Господь всё, что боги и духи не знают,
Где из дальних пределов веет страхом и тайной Иной.

Ну и пусть! Значит, что-то не ладно со мною.
Закружил меня ветер, что воет из бездны Иной.
Значит, снова идти мне унылой тропою земною
И кормить своей плотью некормленых призраков рой.


* * *

Я хочу жить и жить в бесконечном раздолье тумана,
Целовать изощрённое чёрное жало змеи.
У меня нет сестёр, никого, лишь одни ураганы.
Я родился в бредовых сплетениях лунной зимы.
Почему я застыл в искажённой от счастья улыбке?!
И пугаются звёзды моих выпадающих глаз…
Раскрываются пыльные старые свитки,
Где написаны древние тайны о нас.
Ну и что? Средь раздолья миров бесконечных
Буду падать, стонать и по-прежнему жить.
Но из синей, глубокой, покинутой Вечности
Кто-то тихо идёт, видно, хочет завыть.
Пожелай мне, исчадие Чёрного Света,
Проходить без тревоги твоих полуснов города.
Я хочу жить и жить на забытой богами планете,
Чтобы видеть чудовищ, отброшенных в мрак навсегда.
.
berlin

Юрий Мамлеев интервьюирует Валерию Гай Германику // "Сноб", №3, март 2012 года


Юрий Мамлеев

ВАЛЕРИЯ ГАЙ ГЕРМАНИКА: Я НЕ ДУМАЮ О СУДЬБАХ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА В ТОТ МОМЕНТ, КОГДА СНИМАЮ СЕРИАЛ

У Валерии Гай Германики выходит на «Первом канале» новый телесериал «Краткий курс счастливой жизни» о трех современных молодых женщинах — проект уже назвали российским аналогом «Секса в большом городе». Писатель Юрий Мамлеев, которого с Гай Германикой связывают давние дружеские отношения, поговорил с ней о ее новом фильме и том, каково быть молодым режиссером в России.

[Юрий Мамлеев:]
— Говорят, на «Первом канале» ваш сериал произвел какое-то ошеломляющее впечатление. Как вы думаете, что вызвало такую реакцию?

[Валерия Гай Германика:]
— Может быть, голая грудь Ходченковой?

[Юрий Мамлеев:]
— Но актеры должны что-то играть. Они же играют по вашему заданию.

[Валерия Гай Германика:]
— У меня был сценарий, его написала писательница Анна Козлова. А я просто снимала, исходя из своих профессиональных знаний и представлений о ремесле.

[Юрий Мамлеев:]
— Но что-то вас задело в этом сценарии, если вы решили по нему снимать? Вы же могли отказаться.

[Валерия Гай Германика:]
— Если бы отказалась, я бы не смогла оплатить никакие занятия своей дочери. Поэтому я согласилась на этот сериал, сняла его и теперь сижу счастливая, что работаю на благо развития нашего государства. Вечерами я читаю книжки, я интеллигентная девушка, приведите меня в пример потерянному поколению.

Collapse )

.
berlin

Юрий Мамлеев (интервью) // "The Prime Russian Magazine", №2, май-июнь 2010 года


Юрий Мамлеев

АПОЛОГЕТ

Юрий Мамлеев - крупнейший русский писатель-мистик, основатель метафизического реализма, с одной стороны наследующий Гоголю и Достоевскому, с другой, повлиявший на всю современную местную литературу, от Сорокина до Пелевина. В шестидесятые годы организовал у себя дома знаменитый Южинский кружок неформального искусства. В восьмидесятых эмигрировал в США, затем переехал во Францию, в девяностых вернулся в Россию. Мы навестили Мамлеева на даче в Переделкино, и он рассказал о годах, проведенных в Париже.

- Вы же изначально эмигрировали из СССР в Америку, как получилось, что Вы оказались в Париже?


- В 83 году мы с женой предприняли безумный скачок - то есть фактически решились на вторую эмиграцию. Нам удалось перебраться с некоторыми потерями, но Франция приняла нас удивительно. Вообще-то французы не очень любят, когда к ним приезжают из США, - это совершенно несравнимые общества. Помогло, что к тому времени по-французски уже вышла книга рассказов и сокращенный вариант «Шатунов».

- Кто же его сокращал?

- Издательство. Во внутренней рецензии написали, что человечество еще не готово к такого рода литературе.

- А что именно вырезали?

- Я уже подзабыл - помню, что был сокращен весь философский подтекст, ну и некоторые крайние сцены, например, между Сонновым и одной из героинь, которая умирает, а он ей овладевает. Но глава французского Пен-клуба Рене Тавернье, удивительный человек и писатель, оценил эту книгу и написал министру культуры, что-де автор крупный писатель и он должен жить в Париже. Это подействовало, и мы получили все необходимые бумаги и права.

Collapse )

.
berlin

Юрий Мамлеев (фотография)


Юрий Мамлеев

Мария Мамлеева, жена писателя, отец Гай Германики, журналист Игорь Дудинский, писатель Юрий Мамлеев, режиссер Гай Германика, бывший музыкант групп "Коррозия Металла" и "Вежливый отказ" Максим Трефан.

отсюда