berlin

Надежда Кеворкова // "Православие и Мир", 28 октября 2015 года

.


Король Артур Южинского

25 октября на 84 году жизни умер писатель и философ Юрий Мамлеев. Об основателе философской доктрины «Россия вечная» и одном из лидеров «Южинского кружка» вспоминает журналист Надежда Кеворкова.


«Южинский кружок» – круг общения философов и поэтов, собиравшийся в Южинском переулке в Москве, в коммунальной квартире, в которой жил Юрий Мамлеев. Окна одной из двух его комнат выходили на глухую стену. Наиболее видными членами кружка, кроме Юрия Мамлеева, были Евгений Головин, Александр Дугин и Гейдар Джемаль.


Самый жестокий летописец мытарств советских душ перешел в бессмертие – куда он рвался всю жизнь.

Репетицию смерти Юрий Мамлеев пережил дважды: уехав из СССР в 1974-м и вернувшись в 1994 году из 20-летней эмиграции в постсоветскую Россию, где его брейгелевские фантазии обрели плоть.

Юрий Витальевич Мамлеев, автор романа «Шатуны», пытался заговорить эту новую реальность с помощью слов – он, создатель детализированного путеводителя по аду, написал книжку «Россия Вечная» – своего рода буклет, анонсирующий фуршет в раю. Дар его перестал работать как магический кристалл – и слова остались лишь словами.

Говорят, что это две разных личности: Мамлеев до эмиграции и Мамлеев после. Те, кто знал его прежде, не узнали его по приезду. А кто узнал, огорчился разительным переменам.

Мамлеев, лишенный жалости к человеку и возведший это лишенство в принцип, уезжал из СССР великим. Он оставлял друзей-товарищей, читателей, ценителей, друзей, оппонентов – горстку тех, кто понимал его с полуслова, тех, с кем было проговорено всё главное, тех, кто стал его учениками, врагами, эпигонами.

В эмиграции он столкнулся с Америкой как принципом – в границах этого принципа его картине бытия не было места.

В Америке книга – товар, его можно и должно продавать. Но рукописи Мамлеева нельзя было провести ни по какой линии: ни как загадку русской души, ни как репортаж с «Фермы животных» Оруэлла, ни как антисоветчину.

Каста профессиональных ценителей отказала в праве на существование его фантазиям о бездне в человеческой душе.

Американские критики и издатели реагировали на его книги хуже, чем КГБ в СССР. КГБ его читал и архивировал. Запад его отрицал.

Ведь на Западе нет культурного подполья. Нет такой среды – конечно, Чарльз Буковски или Уильям Берроуз творили из своей жизни тотальный вызов приличиям, но в этом творчестве большая роль отводилась критикам, агентам и журналистам, которые этот вызов упаковывали.

Люди Южинского не нуждались ни в ком – ни во власти, ни в ее сыске, ни во внимании прессы, ни в аудитории, ни в упаковке. Они были самоценны и самодостаточны, как академия Платона и Аристотеля. Только в отличие от Платона и Аристотеля они не замечали ни ареопага, ни сограждан – разве что как материал для портретирования.

То есть отстраненно.

Это был добровольный отказ от «их» воды и хлеба.

На Западе не оказалось воздуха – вернее, он был ровно разрежен для всех.

Поэтому Мамлеев ощутил себя астматиком в смертельном климате, где он, конечно, был профессором, читал лекции, но его книгам было отказано, а поговорить было не с кем. Его лечили от гриппа, а он чах от тоски.

Двадцать лет главный роман Мамлеева «Шатуны» лежал под сукном – десять лет до отъезда и десять лет в эмиграции, пока Шемякин не нарисовал к нему иллюстрации и не издал его во Франции.

Никогда ни одна книга не знала подобной судьбы, учитывая ее феномен в самиздате и постсоветской России.

Феномен Мамлеева – трудный. Ужас, который веет со страниц его прозы – ледяной ветер вечности, перечеркивающий весь русский путь, отрицающий весь русский мир и отказавший советскому опыту в праве вовсе зваться опытом. При этом Мамлеева – какая ирония – чтут патриоты и националисты, воскуряющие фимиам Сталину и СССР.

Сам Мамлеев, похоже, ужаснулся от того, что он создал – еще только предвкушая возвращение на Родину, он как будто предчувствовал, с кем же ему предстоит встреча. Вот поэтому и возникла «Россия Вечная» и серия интервью, выступлений и статей, в которых он пытался обозначить свет в конце туннеля. Туннель оказался завален, а свет на поверку шел от последней на заводском складе тусклой лампочки Ильича.

Подобно Гоголю, который в письмах к друзьям проповедовал спасение души и православие, изрядно попорченное казенным усердием власти, а в жизни не мог прорваться сквозь толпу созданных им типажей – точно так и Мамлеев проповедовал шатунам бесценную Россию.

Когда умирает писатель, сумевший ухватить нерв времени, наследники пытаются растащить его память по кусочкам – ведь и при жизни, и после нее такой писатель родне не принадлежит, но ласково посматривает со своих пыльных портретов на всех.

Юрий Мамлеев, преподавший бессмертие курощупам и шатунам, умер без надежды, что в России Вечной есть место человеку. Вернее, что нет человека для этой России – был, да весь вышел…

В московской культурной тусовке после возвращения он посверкивал как драгоценный камень в грязи. Пришелец с другой планеты, человек с нездешним лицом, нездешними манерами, нездешней речью. Очень расположенный ко всякому. Очень доброжелательный. Но словно понимавший, что с каждым вздохом он всё глубже уходит в трясину. Его слово не имело больше слушателя – оно тонуло в вате, которой обиты стены в сумасшедшем доме.

Камелота больше не существовало. А на базарной площади королю Артуру делать нечего. Он не походил ни на одного из своих героев – в отличие от Гоголя, например.

Южинский кружок, легенда и загадка советского андеграунда, возник у него дома.

Мамлеев родился и жил в своем родовом особняке на Южинском, в котором советская власть оставила его семье две комнатки. В прочих проживали герои его прозы, рычащие спьяну «всех посажу». Домик снесен, а условные наследники тех соседей продолжают слагать небылицы с душком доносительства о том, что здесь-то и родился «черный орден СС».

Мамлеев происходил из старинного рода мурз и князей. Инаковость по отношению к советскому стала стилем Южинского. Там многие были из князей и беков – не выдуманных, настоящих. Советские нувориши скупали остатки их роскоши – их серебро, их мебель, их зеркала. Были продвинутые советские богатеи, которые скупали живопись сумасшедших по советским меркам художников. Написал картину, несешь, получаешь четвертной.

В Камелоте никто не трудился на общество, не имел трудовой книжки, не был, не участвовал… Аристократы на службу не ходят и у власти кухарок и комсомольцев в услужении не состоят.

Южинский кружок составили осколки лучших семей, уцелевших в советских мутных водах. Они несли нищенство как награду, аскетизм – как дар. Бедные рыцари всегда кажутся нуворишам сумасшедшими.

Рыцари Южинского брезговали любыми проявлениями советского – лучшими и худшими, но особенно они брезговали тошнотворными советскими установками на позитив. Главной из которых был общественный договор о том, что смерти нет.

Конечно, советская религия дежурно талдычила, что и Бога нет. Но это было не советским изобретением, а заимствованным, и к 60-м годам как-то приелось. А вот тотальное отрицание смерти и холуйское трусливое воспевание жизни выработалось в особую советскую примету. Это оно сообщило бесконечно приторный привкус трусливой лжи советскости. Это оно свелось к особой крепко настоянной пошлости, которая обнулила советский эксперимент.

Южинский стал лабораторией отрицания жизни и препарирования смерти. Эти рыцари сидели за круглым столом, в центре которого всегда стояла смерть. Каждый из них нашел свой ответ на ее вопрос.

Мамлеев мог бы предъявить советской власти многое по праву происхождения.

Его отец сгинул в ГУЛАГе. Но Мамлеев не писал о ГУЛАГе и не интересовался им.

Он считал себя продолжателем традиции Достоевского. Но его дар не позволял ему видеть ни одного трагического лица – лишь рожи, вслед за Гоголем и Платоновым. Какая эпоха – такие и чичиковы с чевенгурами.

Шаламову понадобилась Колыма, чтобы рассказать о человеке нагом. Мамлееву уже и лагеря не надобно: только успевай записывать за людьми, изрубившими себя добровольно в фарш задолго до того, как архангел вострубит.

Он уехал в эмиграцию главным летописцем окончательной смерти России. Он вернулся с книгой о России, которая бессмертна. У него не хватило сил остаться скорбным свидетелем, что зеркало, поднесенное к губам умирающего, больше не запотевает.

Он умер христианином. Он промолчал по поводу всех судьбоносных виражей времени. Аминь.

И опять этот мир, так похожий на тот, где я плакал,
Целовал с исступленьем цветочки и видел кошмарных существ.
Раздавая поклоны, улыбки и сны, ждал я верного знака,
Чтоб уйти навсегда из таких вот причудливых мест!
И опять! Для того ль я был там, где никто из живых не бывает,
Где пространство и время, как тряпки ненужные, светятся мглой,
Где хранит наш Господь всё, что боги и духи не знают,
Где из дальних пределов веет страхом и тайной Иной.
Ну и пусть! Значит, что-то не ладно со мною.
Закружил меня ветер, что воет из Бездны Иной.
Значит, снова идти мне унылой тропою земною
И кормить своей плотью некормленых призраков рой.

.
berlin

Александр Генис // "Новая газета", №119, 28 октября 2015 года

.


Ангелы и бесы

Памяти Юрия Мамлеева.

Прозу Мамлеева принято называть «метафизическим реализмом», но так говорят всегда, когда в тексте — про смерть и Бога. Мне Мамлеев скорее напоминал таможенника Руссо, рассуждающего о вечности. Характерные для Мамлеева абзацы выглядят так: «Теперь можно спокойно запить, лечь в гроб или в сумасшедший дом — все равно — или устроиться на работу учителем». Или — этак: «Ну положил семидесятилетний цивилизованный человек голову под колесо, ну, очутилась она в аду на неопределенно вечные времена. Ну и что? Таких — мух — видимо- невидимо».

Надо сказать, что впервые я Мамлеева не прочел, а услышал — в Нью-Йорке ранних 1980‑х. Юра читал рукопись при свече в темной комнате, пока ему внимали устроившиеся из-за давки на полу избранные гости. Некоторые, знавшие Мамлеева по Москве, к этому привыкли, но я был на новенького, и атмосфера меня смущала, напоминая пионерский лагерь после отбоя. Рассказы тоже показались страшилками, но только на первый взгляд.

Стоило, однако, присмотреться, как в его текстах обнаруживались сразу два слоя. Один — тот, что на поверхности, — дидактически снабжал кошмары философским обоснованием и метафизическим оправданием. Второй открывал в Мамлееве автора крайне своеобразной прозы, изобилующей натуралистическими деталями и наивными подробностями. В одном рассказе у него упыри насобачились сосать кровь из глаз, в другом — двум главнокомандующим дали за дружбу одну квартиру в новостройках.

Когда мы подружились, Юра охотно комментировал свои сочинения, излагая разработанную им до эзотерических тонкостей персоналистскую «философию Ик», но я ее плохо понимал и еще хуже запомнил. Зато навсегда врезались в память его герои. Это — сплошь люди из подполья. То ли ангелы, то ли бесы, они отчаянно ищут выхода из смрадной реальности по ту сторону существования, куда они стремятся попасть любой и всегда страшной ценой.

Такими персонажами Мамлеев населил роман «Шатуны». Рукопись попала ко мне в Париже, и я не смог от нее оторваться даже ради Лувра. Путешествие по описанной в книге подпольной Москва напоминало божественную комедию с персонажами из Достоевского. Здесь все алкали истины и не принимали всерьез окружающую, а значит, фальшивую реальность. Один из шатунов съел сам себя, начиная со струпьев (Мамлеев не для брезгливых).

Ошарашенные пронзительной и нелепой прозой, мы с Вайлем написали пародию на Мамлеева. Помнится, что она очень понравилась Юре, возможно, потому, что дело в ней происходило на кладбище под названием «Кащеевка». А в знак признательности мы включили рассказ «Изнанка Гогена» в Антологию современного рассказа, печатавшуюся в «Новом американце».

Довлатов не протестовал, но поморщился. Сергей твердо верил, что ничего страшнее и удивительнее простого человека в мире нет, и принципиально не отличал естественное от сверхъестественного.

В отношении Мамлеева это не совсем верно. В жизни Юра был плотным и улыбчивым, как Чичиков, но внутри него полыхало зловещее пламя, которое иногда опаляло не только страницы, но и жизнь.

Я, как уже рассказывал читателям «Новой газеты», убедился в этом, справляя свой день рождения 11 февраля 1983 года. В ту памятную ночь в Нью-Йорке разразился буран века. Снег засыпал нашу улицу до второго этажа. От машин остались только антенны. Новость о блокаде привела гостей в восторг. Допив водку, они устроились на ночлег вповалку. Мамлеев задремал в пиджаке, сняв пластмассовый галстук, который я до сих пор храню как мистический сувенир. Утром все гости встали помятыми, но только у Мамлеева черный пиджак со спины был измазан известкой. Заметив эту пугающую деталь, мы натощак обошли всю квартиру. Мажущаяся краска встречалась в уборной, но лишь на потолке, до которого в нашем старом доме было добрых три метра. Мы провели следственный эксперимент и обнаружили, что, даже стоя на унитазе, низенький Мамлеев не мог испачкать пиджак. Оставалась левитация, но Юра хитро цыкал зубом, потирал пухлые ладошки и отказывался как подтвердить, так и опровергнуть эту гипотезу.

Несколько лет назад мы встретились в Москве, и я напомнил Юре об этой истории. Он ей обрадовался, но тайну не раскрыл, а теперь унес ее в могилу, от которой он, в сущности, никогда далеко не отходил и в которую он, вероятно, не очень верил.
.
berlin

Лиза Новикова // "The New Times", №35-36(384), октябрь 2015 года

.


По ту сторону черного зеркала

В Москве на 84-м году жизни умер Юрий Мамлеев. Писатель, философ, которого последние 20 лет именовали живым классиком, теперь перешел в разряд просто классиков.

Он описывал путешествия во времени, но не был писателем-фантастом. В его книгах слово «смерть» было одним из самых частотных — но его творчество не было «чернухой». Он создавал масштабные, сравнимые с полотнами Босха, картины вселенского зла, но его коронным жанром был небольшой рассказ. Он размышлял о «России вечной», но адептам одномерного «патриотизма», превосходства одного народа над другими, не стоило торопиться с зачислением его в свой стан.

Московский дебют

Юрий Мамлеев родился в Москве в семье профессора психиатрии. Его отец был репрессирован, без вести пропал в лагерях. После окончания Лесотехнического института Мамлеев преподавал математику в школах рабочей молодежи. Его же самообразование продолжалось изучением индийской философии. Увлечение теософией, эзотерическими учениями определило круг общения: в его коммуналке в Южинском переулке собиралась художественная богема. В этой среде, представители которой стали первыми слушателями и читателями его рассказов, Мамлеев обрел первую популярность.

Его персонажи пробовали на прочность обычный советский быт, одновременно здесь вовсю работала лаборатория экспериментальной прозы. В тесных комнатках и угрюмых двориках они думали и говорили о потусторонних мирах, не забывая, однако, о своем происхождении. Чеховские по форме рассказы Мамлеева были населены странными человечками, словно пришедшими из «мелких случаев» Хармса и Зощенко. Ради того, чтобы познать себя, найти счастье или узнать загробную жизнь, эти «подпольные людишки» готовы были вывернуться наизнанку. Автор наблюдал за их мучительными, трагикомическими потугами, с истинной невозмутимостью творца. Описывая самые черные мысли, самые грязные поступки, он провоцировал читателя, проверяя, не забудет ли тот, что после «Ада» в оглавлении обязательно будет значиться и «Рай». Автор готовил своим персонажам фантастические путешествия.

На Запад и обратно

В 1974 году писатель с женой уехали в Америку, позднее жили в Париже. Мамлеев преподавал в Корнельском университете, читал лекции в Парижском институте восточных языков и цивилизаций. Его публикации начались с переводных изданий и эмигрантских альманахов. В 1991-м Мамлееву была присуждена Премия Андрея Белого. Писатель вернулся в Москву в 1994-м и стал преподавать восточную философию в МГУ. Возглавил Клуб метафизического реализма, собиравшийся в ЦДЛ.

Самый известный и самый гротескный его роман, «Шатуны», был написан в конце 1960-х, а опубликован в России только в 1990-х. В послесловии автору еще нужно было объясняться: «Не рекомендую читать этот роман тем, кто не подготовлен к такому чтению». Впрочем, нарастающая популярность Мамлеева (его стали называть предшественником Владимира Сорокина и Виктора Пелевина) способствовала тому, что большинство его текстов издавались уже без всяческих оглядок. Роман «Шатуны», главный герой которого может познавать мир только через убийство ближних, обрастал различными трактовками. Кровожадные сцены порой объясняли, как символ «ужасов сталинизма». Впрочем, с таким же успехом их можно было бы назвать и «ужасами дарвинизма». Вся эта «мамлеевщина» в равной степени походила и на нашу привычную ленту новостей в рубрике «Преступность», и на бесконечные поиски мистической духовности, которые традиционно объединяли у нас «бедного бродягу» и самого утонченного интеллигента.

Путешествие в Потустороннее

В 2001 году вышел его роман «Блуждающее время», который он сам называл «анти-Шатунами». В одном из интервью писатель сказал об этой книге так: «Реальность настолько огромна и фантастична, что говорить о каком-то тупике смешно. Как индолог, приведу знаменитые слова "Упанишад": "Не ищите счастья в малом, а ищите счастья в огромном"». Мамлеев получил признание и как философ. Его концепция «России вечной» в последнее время стала пользоваться даже большей популярностью, чем его новеллистика. Приверженцы консервативной трактовки понятия «Русский мир» все последние годы торопились заручиться мамлеевским благословением. Классик проявлял душевную щедрость, приветствуя всех учеников. Однако как автор романа «Другой», еще в 1960-е обозначивший свою инаковость, он не мог согласиться с мрачноватым требованием присягнуть раз и навсегда определенным ценностям. Его «Черное зеркало» (так называется один из самых известных его сборников) вбирает в себя самые разные отражения.

Последние его книги обозначили финальную точку путешествия в Потустороннее. Тем великим параллельным миром, что искали мамлеевские персонажи, оказалась Россия. «Далеко ехать не надо: мы и так все родом из Беспредельного», - заявлял писатель. В повести «Наедине с Россией» он изобразил трогательную в своей лубочности страну, вернувшуюся к первоистокам. Жители «Рассеи» сидели по кабакам в кафтанах и лаптях, отгородившись от других табличкой «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет. С компьютерами и мобильными телефонами вход воспрещен». Это была довольно точная пародия, только не злая, как у Сорокина в «Дне опричника», а миролюбивая. Все-таки писатель давал шанс на то, что мы оставим на входе гаджеты не потому, что не умеем их изготовлять, а просто потому, что у нас есть что-то лучшее.
.
berlin

Александр Проханов (видео) // "ДЕНЬ-TV", 26 октября 2015 года

.
Оригинал взят у jewsejka в Александр Проханов (видео) // "ДЕНЬ-TV", 26 октября 2015 года



АЛЕКСАНДР ПРОХАНОВ. ПАМЯТИ ЮРИЯ МАМЛЕЕВА

Александр Проханов о писателе и философе Юрии Витальевиче Мамлееве, бремени подпольного писателя и образе Божественной Руси в его произведениях. Отпевание Юрия Мамлеева состоится в среду, 28 октября, в 11:00, в Храме Святой Мученицы Татианы (Большая Никитская ул., 1, в правом флигеле старого здания МГУ, напротив Манежа). Гражданская панихида — в 13:00 в Центральном доме литераторов. (м. «Баррикадная», Большая Никитская ул., 53). О времени и месте похорон будет сообщено позднее.
.
berlin

Галина Юзефович // "Meduza", 26 октября 2015 года

.


Первооткрыватель тьмы. Памяти Юрия Мамлеева

В Москве на 84-м году жизни умер российский писатель, драматург и философ Юрий Мамлеев — одна из ключевых фигур «неофициальной культуры» 1960-х. В середине 1970-х из-за невозможности публиковаться Мамлеев эмигрировал в США, но и там его главный роман «Шатуны», повлиявший на несколько поколений русских прозаиков, издали только в сокращенном виде — настолько зловещ был мамлеевский мир. По просьбе «Медузы» о писателе рассказывает литературный критик Галина Юзефович.

Смерть Юрия Витальевича Мамлеева — из тех событий, которые уже мало что могут изменить на культурной карте: трудно назвать другого писателя, место которого в отечественной словесности было бы настолько прочно и незыблемо, зафиксировано таким количеством подражателей, последователей и учеников. Мамлееву выпала редкая и почетная судьба — подобно Пушкину (или, если угодно, Бродскому) он стал фактом языка и культурного контекста, обладающим способностью воспроизводить себя в чужих текстах часто помимо воли — или, во всяком случае, помимо осознанной интенции — их создателей. Дмитрий Бортников, Михаил Елизаров, Олег Постнов, Виктор Пелевин, Владимир Сорокин, Дмитрий Горчев, Анна Старобинец, Юрий Буйда — список писателей, так или иначе осененных мамлеевским плащом, в той или иной мере унаследовавших его способ смотреть на мир, можно продолжать едва ли не бесконечно. Более того, в этом списке сложно поставить точку: авторов, полностью свободных и независимых от темной, ночной изнанки жизни, открытой именно Мамлеевым, в сегодняшней литературе почти нет.

Первые книги Юрия Мамлеева появились в самиздате в 1960-е, когда их автор преподавал математику в вечерних школах. Разумеется, увидеть свет в СССР у них — при всей аполитичности — не было ни единого шанса: слишком велик был разрыв между официально тиражируемой «светлой советской повседневностью» и вскрытым Мамлеевым миром хаоса и жути в ее основании. Для того, чтобы увидеть свои книги напечатанными, Мамлееву пришлось эмигрировать — сначала в США, а после во Францию, где он много лет преподавал русскую литературу и русский язык, с неизменным упором на своего любимого Достоевского — автора, которого Юрий Витальевич считал своим предтечей и учителем. Но удивительным образом даже на Западе книги Мамлеева были восприняты как слишком страшные: вплоть до середины 1980-х великие «Шатуны» (без преувеличения одна из главных книг второй половины ХХ века) выходили сокращенными едва ли не вдвое и вызывали вполне однозначное отторжение у европейской и американской критики.

Ситуация изменилась в конце 1980-х, когда поднятая перестройкой мутная пена всплыла на поверхность, когда черты мира, казавшегося слишком страшным и невозможным в ситуации обманчивой замороженной стабильности 1970-х, внезапно начали проступать в реальности. Описанный Мамлеевым инфернальный мир поднимался к солнцу. Именно тогда начинается подлинное признание Мамлеева — и именно тогда он возвращается на родину из эмиграции: и физически, и в виде текстов. В 1996 году в России впервые выходит полное издание «Шатунов», а еще раньше у нас начинают публиковаться рассказы и философские тексты писателя. Отныне и навсегда Мамлеев оказывается включен в пантеон русских писателей и мыслителей ХХ века.

Мамлеев — не столько писатель, сколько визионер: для него описанный им мир нутряного, хтонического ужаса, таящийся за углом, рядящийся в лохмотья нормальности — не страшный сон, не фантазм, явившийся из глубин подсознания, и уж тем более не хитро завернутая метафора нашей сегодняшней жизни. Отношения Мамлеева с созданной им реальностью заставляют вспомнить знаменитое эссе Василия Розанова о Гоголе и Лермонтове. Если верить Розанову, великий прозаик и великий поэт оставили так мало следов в реальной жизни потому, что в действительности жили не здесь, но на границе миров — нашего, обыденного, и того, контуры которого проступают в их творчестве. Этот второй мир — миражный, страшноватый и волнующий — был для них подлинным, куда более важным, чем тот, где им приходилось существовать. Нечто похожее можно сказать и про Юрия Мамлеева: сдержанный, нарочито тихий человек в знаменитых желтых очках, ни разу за всю свою долгую жизнь не ставший персонажем скандала или, как теперь принято говорить, «общественной дискуссии», был не столько изобретателем, сколько первооткрывателем мира хаоса и мрака, не художником, но сталкером.

Созданный им мир таится где-то во мраке — и теперь, когда Юрия Витальевича больше нет с нами, некому стать нашим Вергилием в этом аду (не случайно, кстати, американское название «Шатунов» — «Небо над адом»). Но благодаря Юрию Мамлееву у нас, по крайней мере, осталось знание о нем — и довольно подробная карта.
.
berlin

VA (опрос) // "Сноб", 26 октября 2015 года

.


«Это был очень крупный и странный писатель». Памяти Юрия Мамлеева

Писатель, драматург и философ Юрий Мамлеев ушел из жизни в возрасте 83 лет. Ирина Прохорова, Евгений Попов, Андрей Арьев и другие рассказали «Снобу» о философии основоположника метафизического реализма и о том, как Мамлеев изменил русскую литературу.

Андрей Битов, писатель:

— Умер очень большой писатель, и понятно это станет только через какое-то время. Может быть, потребуется даже целое поколение, чтобы это осознать. Хотя у него и сейчас немало поклонников и последователей, даже таких, которые разошлись с ним, как обезьяна и человек — начали в одной точке, но пошли в разные стороны в развитии. Среди таких, например, небезызвестный Проханов, который входил в круг его учеников.

Литература Мамлеева — это смесь философии, черного юмора и абсурда, но в ней прослеживается и классическая линия. Вспоминаются и «Бесы» Достоевского, и — уже из Серебряного века — «Мелкий бес» Сологуба. Только «Шатуны» Мамлеева навеяны уже советским опытом. Кроме большой прозы после него осталось и много небольших очаровательных и абсурдных рассказов. У этого писателя был голос, которого уже не повторить. А человеком он был мягким и умным, очень тонким. Никогда никому себя не навязывал, не перетягивал одеяло на себя. Часто таким людям удается очень долго жить.

Андрей Арьев, литературовед:

— Полвека назад Мамлеев поразил нас, читателей, тем, что показал экзистенциальные глубины жестокости. Хоть он не отрекался от почти реалистического метода повествования, книги производили впечатление настоящего сюрреализма. Для нас это было чем-то очень новым — мы уже встречали это в западной литературе, но никогда не видели на родине. Это было создание нового экзистенциального абсурда, но средствами писателя, который реалистически смотрел на мир.

Не все современные писатели понимают, что Мамлеев на них повлиял — он сделал это очень опосредованно. Он как бы расширил горизонт — новые авторы теперь знают, что можно идти за те границы, которые он преодолел и которые раньше были или запретны, или недостижимы. Правда, не все переходят эти границы с тем философским обоснованием, с которым это делал Мамлеев, и оттого часто делают это слишком легко, просто потому, что теперь есть возможность.

Евгений Попов, писатель:

— У Мамлеева были все шансы стать антисоветским графоманом — это было бы очень естественно с его образом жизни и привычками. Но он им так и не стал. Я с его текстами познакомился в 1977 году: они вышли в альманахе «Аполлон 77», который составил Михаил Шемякин и издал на свои деньги. Рассказы Мамлеева там были гениально проиллюстрированы все тем же Шемякиным. Так вот, я прочитал эти тексты, и мне сразу стало понятно, что это очень крупный и странный писатель. Это было совершенно ни на что не похоже: мистика обыденной жизни, грубые советские люди в неком ореоле потусторонности.

Все, что окружало Мамлеева, казалось мне ужасно странным — взять хотя бы «Южинский кружок», откуда выходили очень странные философы. Но я его знал совсем другим — он не был бесноватым или инфернальным, а казался абсолютно обычным советским человеком, этаким учителем или бухгалтером в галстуке и с портфелем. Только вот внутри у этого человека творилось что-то невообразимое, потому что бухгалтер таких текстов не напишет. Например, роман «Шатуны» — это самое мерзкое произведение, которое я читал в своей жизни. Но он уже скорее из области философии, а не литературы.

Лично мы познакомились уже на Западе, когда я стал туда ездить после 1989 года. Мы несколько раз выступали вместе, но не могу сказать, что очень много общались. В основном я слышал о нем от Генриха Сапгира, с которым они были очень близки. По словам Сапгира, Мамлеев действительно был тем самым советским человеком, каким казался: у него не было конфликтов с КГБ, и он, в отличие от буйной богемы, мало пил. У него даже рукописи в портфеле лежали пронумерованные. Все уезжали на Запад с какими-то скандалами, он же сделал это очень тихо и мирно. Сначала преподавал в американском университете. Потом понял, что Америка ему не по душе, и переехал во Францию. И везде он жил очень тихо и обстоятельно. Он и в новые времена мог лавировать между либералами и патриотами и не конфликтовать ни с теми, ни с другими. И дело тут не в хитрости, а в том, что это был человек безукоризненного поведения, который всегда говорил со всеми уважительно и по делу. А еще он был просто очень цельной личностью.

Андрей Аствацатуров, писатель:

— Юрий Мамлеев — яркий писатель-мистик, мощный современный классик, открывший новый путь в литературе. Он предложил совершенно новую оптику для понимания каких-то вроде бы знакомых, очевидных явлений. Он связан с определенной духовно-мистической традицией российской культуры, а она в свою очередь — с русским космизмом. В его произведениях описаны самые страшные, жуткие и катастрофичные уголки человеческого «я» и тех сил, которые руководят этим миром. Самым значительным и революционным текстом Мамлеева и для себя, и для литературы я считаю произведение «Шатуны».

Ирина Прохорова, издатель:

— Мамлеев — очень важная фигура не только для русской литературы, но и для интеллектуальной среды. Он не меньший философ, чем писатель. Его тексты — квинтэссенция драмы интеллектуала советского периода. Набор его идей — и философских, и художественных — это очень интересный материал о том, как развивалось андерграундное искусство и мышление, какой травматический опыт и какая система взглядов формировалась в те годы и даже после распада Советского Союза.

Я лично очень хорошо относилась к нему, хотя его идеи были мне не очень близки. Но я понимаю, почему происходила такая эволюция взглядов: в конце концов его высказывания девяностых и двухтысячных годов, как ни странно, отражали философию вертикали власти. Это было странно для человека такой драматической судьбы, но в этом проявился корень очень многих проблем нашего интеллектуального мышления. Хотя, в отличие от большого количества ура-патриотических мыслителей, Мамлеев значительно глубже и тоньше в своем мировоззрении и поисках смыслов.

Будучи противником революции, он считал, что главные изменения, которые могут спасти нашу страну от распада и деградации, — это взаимоотношения между людьми. Он это называл религиозной любовью людей друг к другу. Он выражал это во всех своих текстах, интервью и произведениях, несмотря на их мрачность. И это была главная идея его и художественного, и философского творчества: радикальных изменений в лучшую сторону произойти не может, пока жестокость, которая царит сегодня среди людей, не сменится на другие отношения. Я думаю, в этом он абсолютно прав, и это главный урок, который он вынес из тяжелого советского существования. В этом смысле превращение ненависти в любовь было стержнем его философии.
.
berlin

Платон Беседин // "Известия", 26 октября 2015 года

.


Прорубивший окно в иную Россию

Писатель Платон Беседин — об истинном патриотизме Юрия Мамлеева.

Ушел из жизни Юрий Мамлеев. Один из тех немногих, кто в полной мере был достоин звания «живой классик великой русской литературы». Той самой, что является нашим главным достоянием и предъявлением миру. Николай Гоголь, Александр Пушкин, Федор Достоевский, Лев Толстой, Михаил Булгаков, Александр Солженицын. Десятки других великих русских, кого оказался достоин мир. Теперь в этом ряду — имя Юрия Мамлеева.

Так обязательно будет, потому что это в нашей традиции: вспомнить, почтить, восславить даже, когда человек умер. Так было уже в этом году с Валентином Распутиным. Мы потеряли его чуть раньше. Он, как и Юрий Витальевич, смог перерасти то явление, с коим долгое время ассоциировался. В случае Распутина — это деревенская проза, в случае Мамлеева — метафизический реализм. Писатель без явления состоялся, явление без писателя — нет. Таков признак мастера.

Как истинный русский писатель Мамлеев преодолел путь трансформации из червя в дракона. Им также, например, шел Федор Достоевский, для которого инициацией стала каторга, записки из мертвого дома. Там ему открылось, явилось то, что дремало в самой глубине его естества. Для Юрия Мамлеева, возможно, моментом трансформации стала эмиграция, где он оказался в 1974 году. Уезжал, безусловно, с надеждами оттуда, где его пугающая, абсурдно-черная проза никогда не могла быть принята, понята. Но и на Западе Юрий Витальевич не стал своим; как Владимир Набоков. Или хотя бы внешне своим; как Иосиф Бродский.

Потому что неудобность, шершавость восприятия прозы Мамлеева не в антирежимности или диссидентстве, а в потусторонности самому бытию. Неважно, в США, Франции или СССР, но это назовут андеграундом. Метафизическим андеграундом.

Создавай Юрий Витальевич свой роман «Мир и хохот» не в Москве, не о Москве, а в Париже, о Париже, где он жил в эмиграции, история, в общем-то, вышла бы та же. Своими текстами он создавал у взрослого человека, подготовленного и не очень, тот эффект, что создают у детей сказки. Передача сакрального, мистического через невероятную историю, между тем содержащую — и этим цепляющую — глубинный, цементирующий смысловой ряд.

Юрий Витальевич в своих желтоватых очках и с блаженной полуулыбкой даже внешне напоминал сказочного героя: казалось, махнет, дунет, плюнет — и случится нечто удивительное, за рамки вон выходящее. В нем было что-то от его диковинных, мутагенных героев, этих отблесков трансцендентного пламени, пылающего в горниле земли, в толще души человеческой. И когда шатуны инфернального механизма приходили в движение, огонь этот вырывался наружу. Тогда Юрий Витальевич приручал его и облекал в созидающую, дающую тепло форму. Оттого столь много больших писателей ссылаются на него в интервью, текстах как на базис, как на точку отсчета.

Хотя — сторона иная — из всех значимых литературных премий, оберегаемых, точно нефтяные скважины, только для своих, у Юрия Мамлеева было всего две: Пушкинская и Андрея Белого. Остальных не дали, не захотели дать, хотя отсыпали их пригоршнями, как драже неприличных слов, кому угодно — забирайте, складывайте, уносите, нам не жаль. Столь точно это характеризует российский премиальный процесс, бессмысленный и беспощадный в своей позолоченной закольцованности. Не Юрию Мамлееву в минус, что его не наградили, а премиям, что ему не дали.

Впрочем, многих достойных вытеснили, затемнили, накормив читателя прелым поп-кормом, когда под видом очередного национального бестселлера, большой книги преподнесли нечто мутное, скоропортящееся. Хотя живы еще Владимир Маканин, Юрий Бондарев, Андрей Битов, Фазиль Искандер. Тем глупее.

Прохлада к Мамлееву была во всём. И в материальном отношении тоже. Юрий Витальевич вместе с женой Марией Александровной, чья роль в его жизни, творчестве колоссальна, жили пугающе скромно. К слову, это тема для отдельного исследования: о значении жен великих писателей для литературы. Тут можно и нужно говорить о Софье Андреевне Толстой (Берс), Анне Григорьевне Достоевской (Сниткиной), Елене Сергеевне Булгаковой (Нюренберг) и др.; не будь их, мы многое бы потеряли. Но речь про материальное: в августе месяце, когда Юрий Витальевич попал в больницу, его коллеги публично попросили оказать помощь писателю. И это, конечно, унизительно. Для страны унизительно, столь по-хамски квело относящейся к своим лучшим представителям. Страны, патриотом которой был Юрий Мамлеев.

Сразу, как только выдалась возможность, он вернулся на Родину, хотя мог бы проявить бизнес-смекалку — привет Михаилу Шишкину и Светлане Алексиевич — и жил бы совсем иной, куда более сытой, элитарной жизнью. На Западе. Но он любил Родину. Любил по-настоящему. Был ее патриотом. Задолго до того, как это, что называется, стало трендом.

Патриотизм Мамлеева зиждился не на дотациях, не на газовых трубах, не на месте у властной кормушки, когда только за деньги страну любить можно, а не заплатят — так сто раз подумает, глядя, куда ветер перемен тянет, но на метафизической, идентичностной связи с Родиной, из источника силы которой он и черпал свое визионерское вдохновение. Юрий Витальевич был русским в самой сердцевине своей. В своей жизненной конституции.

Потому и назвал главный философский труд — это переосмысление русской идеи, густо замешанное на индологическом материале (как тут не вспомнить Льва Толстого) — «Россия вечная». Труд, к которому, несомненно, еще не один раз обратятся. В текстах же, художественных, диких, шокирующих и тем не менее заботливо-добрых, Мамлеев прорубал окно в иную Россию, и через этот открывшийся ход, словно реинкарнированные персонажи Гоголя, лезли чудовища, чтобы в итоге добыть, подарить, разглядеть подлинную красоту оборотной стороны мира. Красоту, никогда не дающуюся легко, красоту, косящую беспощадно. Мамлеев вглядывался в бездну, боролся с чудовищами, но одним из них так и не стал.

Не случайно вначале я вспомнил сказки. Они — архетипический строительный материал русского логоса, русского кода. И часто сказки эти не милы, не слащавы — наоборот, они есть безумные, мрачные заговоры людей луны. Но пройти это бардо надо, пройти и добраться до подсознательной квинтэссенции человека. Взять на пробу, дабы затем, как алхимику, синтезировать из нее витальный элемент, обращающий камень в золото, а смерть в жизнь.

Юрию Мамлееву в своей прозе это удавалось блестяще. И тем страннее говорить, что он умер. Нет, Юрий Мамлеев ушел. Ушел исследовать новые и вместе с тем хорошо знакомые миры.
.
berlin

Евгения Коробкова // "Известия", 26 октября 2015 года

.


Мамлеев: «К 2050 году Россия станет одной из величайших стран мира»

Писатель и философ — о метафизическом реализме, эмиграции и будущем нашей страны.

Философ, писатель, основоположник направления «метафизический реализм» Юрий Мамлеев умер в воскресенье, 25 октября. «Известия» собрали самые яркие высказывания Мамлеева о жизни, эмиграции, визионерском опыте и будущем нашей страны.

— Я помню, в моем детстве еще что-то было от прежней России. Я родился в 1931 году, бóльшая часть населения страны родилась еще до революции. Это были люди, несущие другой менталитет. Это были люди более мягкие, более душевные, они больше напоминали героев классики. Но даже в советское время, несмотря на войну и сталинские годы, люди жили по христианским принципам любви и порядочности. Сохранилась мысль, что человек есть образ и подобие Божье. Власть была чудовищная, деспотическая, а люди — хорошие.

В метро сидит человек. Открывается дверь — входит другой человек, садится рядом, за плечо обнимает незнакомого человека и начинает что-то говорить. А тот не только не возмущен, но присоединяется к разговору... Обычная ситуация Москвы 1960-х...

Странствуя по московским пивным, я встречал людей не менее интересных, чем те, кого я встречал среди интеллигенции.

О подполье

Древние греки считали, что конец света наступил с того периода, когда Боги покинули землю. С этого момента началась агония, но если у человека агония длится несколько минут, то у мира — несколько тысячелетий. Когда я жил в подполье, я чувствовал это. Казалось, всё рухнуло, мы одни в мире и нужно начинать сначала: снова искать Бога, искать людей. Потому тогда, в подполье, я чувствовал свою исключительность больше, чем сейчас.

Меня называют представителем направления «метафизический реализм». Метафизический реализм — это не оккультные фантазии. Это изображение реальной жизни, в которую вносится жизнь из другого измерения. Но таким образом, что это становится прорывом, озарением автора, а не игрой воображения.

Тогда, в шестидесятые, мне казалось, что я делаю нечто совершенно исключительное, необыкновенное. Возможно, это было ложное чувство, но и другим казалось так же. Мой друг Игорь Холин говорил: «Юра, я буду уверен, что советская власть пала, когда опубликуют твоих «Шатунов»».

Об эмиграции

Меня никто не заставлял уехать. Просто однажды сказали, что писатели и художники независимо от национальности могут уехать в Израиль. Но внутреннюю, почти мистическую потребность вернуться я стал ощущать уже через полгода после эмиграции. Как ни странно, еще раньше, при отъезде, у нас с Машей (женой) было ощущение, что мы уезжаем не насовсем.

Писать — трудоемко. Когда мы жили на Западе, мне помогали университеты. Я разъезжал по университетам и читал лекции. Университеты хорошо платили, это был обычный способ существования читателя на Западе. На Западе есть система помощи начинающим талантам. У нас такой помощи нет.

Люди не изменились. Когда я вернулся из эмиграции, я понял, что они изменились только социально, но в них осталось неизменным нечто, что характеризует российскую цивилизацию и русского человека.

Человек 1960-х годов и вы, молодые люди, быстро бы нашли общий язык. Это понятно. Это мощное влияние и православия, и русской культуры, и русской души.

О России

В России кроме быта даже на уровне обычной жизни существовало что-то другое. В русских деревнях в XIX веке люди кланялись друг другу при встрече. Почему? Потому что видели в другом образ и подобие Божье. Это входило в реальную конкретную жизнь. И это был не просто быт.

Я не против потребительского общества. Дворянский класс в России жил богато, но он создал высочайшую культуру. Так что одно не мешает другому.

Относительно России у меня ощущение такое, что Россия попала под какой-то эксперимент. Высших сил, может быть. Нам пришлось вынести гигантское историческое испытание на прочность. Прочность нашей души, нашей веры, нашей культуры. И это испытание продолжается до сих пор. Но выход есть. По целому ряду прогнозов, я думаю, что к 40–50 годам XXI века Россия станет одной из величайших стран мира. Главной причиной подъема станут мощная духовная составляющая и научные открытия, к которым Россия будет очень причастна.

О параллельном мире

Параллельные миры существуют, и в этом нет никакого секрета. Это следует даже из традиционалистской философии. Но этот мир, как бы его не ругали, действительно лучший. Он дает огромные возможности, и в нем есть что-то такое, что можно ценить.

Один мой знакомый — мы вместе учились — рассказывал мне о том, что в ближайшем мире образован мир очень близкий к нашему. Практически материальный, но для нас невидимый. Там есть даже жилые здания, но сделанные из другой материи, более тонкой, чем наши. И многие умершие находятся в этом мире и продолжают материальную жизнь там. Но в этой реальности оказываются люди, у которых отсутствует вертикаль, люди, желающие реализовать физические и материальные инстинкты и желания. Выхода в духовный мир оттуда почти нет. Это мир-ловушка.

Окружающий мир, конечно, реальность. Но в философии реальность имеет несколько другой смысл. Например, в индийской философии реальностью называется только то, что неуничтожимо, а окружающий мир — он же постоянно меняется. Но что же тогда неуничтожимо?

Сейчас в науке много открытий, связанных с контактом с другими измерениями. Происходит процесс возвращения утраченного знания — связи с богами и низшими существами. В древнем мире контакты эти были открыты, а с приходом материального мира сознание человека стало направлено только на сиюминутное, поэтому и порталов стало меньше. Но сейчас они открываются снова, и это в будущем изменит наш мир.

О писательском труде

Как ни странно, творить было легче в советское время. Там как-то не так довлела социальная необходимость. Можно было жить совершенно асоциально.

То уважение, которым в России пользуется писатель, — такое сильное, что компенсирует всё другое. На нас смотрят как на необыкновенных существ, которым суждена неземная слава. И это компенсирует недостаточные заработки и материальные проблемы.

Творчество — это такое счастье, которое можно сравнить с любовью к любимой женщине, например Маше, моей жене.

Всё, что приходило мне в голову, я выражал в творчестве. Творчество было моей духовной практикой.

О гонорарах

Творчество — особая сфера деятельности. Но в 1960-е мы писали не за гонорары. Единственным гонораром могла быть тюрьма. И всё равно писатели были.

Раньше брать деньги за поэзию считалось оскорблением. Античная драма не ставилась для людей. Она ставилась для богов. И играли артисты, когда трибуны были пустыми. Представляете, насколько цивилизации меняются.
.
berlin

Максим Кононенко (видео-комментарий) // "Россия 24", 26 октября 2015 года

.


Параллельный мир Юрия Мамлеева

программа РЕПЛИКА

— В Москве умер писатель Юрий Мамлеев — один из немногих, кого без всяких условностей можно назвать одним из классиков русской литературы XX века. Ему было 83 года.

Сухая биография Юрия Витальевича очень проста: окончил Лесотехнический институт, получил диплом инженера, преподавал математику в вечерней школе. Это в обычной, советской жизни. А в другой, параллельной, жизни он был важной фигурой в московском андеграунде 60-х — писал, организовывал литературные чтения, изучал культуру Индии и философию.

В его жизни все происходило как-то легко: он легко написал свой первый и главный роман "Шатуны", наполненный насилием и смертью настолько, что они выплескиваются через край. Роман был, конечно, подпольным, но КГБ не трогал Мамлеева, потому что хоть смерть и насилие в "Шатунах" были, но политики и антисоветчины никакой не было.

Так же легко писатель с женой уехали из Советского Союза в 1974 году. Легко нашли хорошую работу в Америке, потом так же легко переехали во Францию и там тоже устроились. Легко одними из первых вернулись домов в 88-м. Вернувшись, Мамлеев легко стал статусным писателем, членом всех возможных союзов, пен-клубов и лауреатом премии Андрея Белого.

Эта внешне легкая, благополучная судьба так диссонировала с миром, который придумал Мамлеев: с персонажами, носившими наименования вроде "упырь-психопат" или "куротруп", с потоками крови, сплошной чередой изощренных убийств, садизма и извращенного секса. Один из друзей юности Мамлеева, еще один русский классик минувшего столетия Венедикт Ерофеев говорил, что существует другой, светлый мир по ту сторону пьяности.

Поисками такого потустороннего, параллельного мира и занимался в своих произведениях Юрий Мамлеев. Он называл этот жанр метафизическим реализмом. Весь этот жуткий мир людей, ведущих себя хуже зверей, был миром реальным. А за беспредельным уровнем кошмара и ужаса иногда вдруг угадывался какой-то другой, спокойный и радостный, божественный мир. "Сквозь кромешную тьму прорывается свет", — говорил сам Мамлеев. И надо было просто постараться его разглядеть.
Получалось этот свет разглядеть, надо сказать, далеко не у всех. Несмотря на то, что на рубеже 60-70 годов прошлого века любую запрещенную литературу из СССР публиковали на Западе без лишних вопросов, с романом Мамлеева "Шатуны" так сразу не получилось. Солидное нью-йоркское издательство ответило так, цитирую: "Мир не готов к этой книге". А когда через целых шесть лет роман все же опубликовали, сокращенным на треть и переименованным в "Небо над адом", один из американских критиков повторил те же слова, цитирую снова: "Мир не готов читать этот роман. И я не хотел бы жить в мире, который был бы готов читать этот роман".

Впрочем, мир изменился. И уже через 10 лет после публикации "Шатунов" в том же Нью-Йорке была написана и издана книга, которая не уступает роману Мамлеева в метафизическом реализме — роман Брета Истона Эллиса "Американский психопат". И, вполне возможно, что вдохновение для своего апофеоза насилия и секса американский писатель искал в романе у русского, которого в восьмидесятые называли в США не иначе как "наследником традиций Гоголя и Достоевского".

В новом веке о существовании Мамлеева как будто забыли. Его литература для читателей поколения Владимира Сорокина стала выглядеть несколько старомодной. Его философские труды, вроде книги "Россия Вечная", где Мамлеев использовал свою концепцию параллельных миров для понимания России как сущности, не вмещающейся в земную реальность, были довольно сложны для восприятия. Писатель почти потерял зрение и, как это часто бывает со всемирно известными русскими классиками, совершенно не скопил денег на долгую старость. В августе он попал в больницу из-за проблем с сердцем, и писатель Сергей Шаргунов, практически в одиночку поддерживавший общественное внимание к Мамлееву в последние годы, собирал ему деньги на операцию. Но, увы, помочь писателю врачи не смогли.
.
berlin

Егор Холмогоров // "Взгляд", 26 октября 2015 года

.


Юрий Мамлеев был пророком русского хаоса

«Хаос всегда побеждает порядок», – говорил Юрий Мамлеев. И сам был странным предводителем одного из миров русского хаоса, оказавшимся предвестником светоносного и прекрасного порядка, зарю которого еще успел застать.

Юрий Мамлеев не принадлежал к числу современных русских писателей, кому светила Нобелевская премия по литературе. Во-первых, он был талантлив, во-вторых, любил Россию. Поэтому, несмотря на международную известность, он не был, кажется, ни разу даже включен в круг нобелевских номинантов.

Для своих соотечественников Мамлеев остается фигурой известной не очень широко и эзотеричной, хотя его репутация в кругах писателей и интеллектуалов стоит очень высоко. Его произведения и, прежде всего, знаменитые «Шатуны» – это исследование устройства интеллигентской души – нарочито абсурдное, макабрическое, но при этом наблюдательно ядовитое.

Читать это тягостно, а пожалуй, и невозможно, я так и не смог заставить себя проделать этот труд до конца. Но сам образ метафизических шатунов, ради познания бытия погружающихся в инфернальные бездны, поедающих самих себя, несомненно, останется в русской культуре так же, как образ «шинели», «вишневого сада» или «котлована».

В Мамлееве было нечто от жутковатости Андрея Платонова, помноженной на высшее образование и интеллигентское смятение позднесоветской эпохи.

Не менее важным, чем в литературу, был вклад Мамлеева в формирование контекста культуры. Для конца 1960-х – начала 1970-х важным элементом русского интеллектуального пейзажа был Южинский переулок, где в квартире (на самом деле двух комнатах в коммуналке) Мамлеева собирались Евгений Головин, Гейдар Джемаль, Венедикт Ерофеев, Александр Проханов, Александр Дугин, назвавший эти сборища «шизоидным подпольем».

Безумие этих сборищ с алкоголем и хулиганством вошло в городские легенды. И, казалось бы, в чем великая миссия бомжей, ведущих споры о Гермесе Трисмегисте?

Однако вся эта пьяная темная эзотерика сыграла огромную роль в 90-е годы, когда именно «южинцы» составили один из важнейших очагов сопротивления безликой пошлости торжествующего русофобского либерализма. Атмосфера рыгающей демократии 90-х была такова, что нужно было определенное безумие, отсутствие страха перед маргинализацией в кругу «людей с хорошими лицами», чтобы всему этому не поддаться и противостоять. Социальный конформист, применительно к подлости той эпохи, неизбежно становился свиньей.

А самое безумное свинство пьяного нонконформизма оказывалось, напротив, основой для духовного подвига, духовной оппозиции, как называл тогда свою газету Александр Проханов, оказавшийся, пожалуй, самым талантливым из последователей Мамлеева. Ему удалось соединить гротесковый мамлеевский макабризм с живой бойцовской энергией, и на выходе получились такие бессмертные мемы, как «черная сперма фашизма».

Было удивительно, конечно, что спокойный, тихий Мамлеев мог излучать такую невероятную – кого-то сводящую с ума, а кого-то возрождающую – энергию. Меня познакомил с ним в 1999 году один совершенно мамлеевский персонаж московской тусовки, рассчитывавший привлечь Мамлеева к участию в затевавшемся тогда журнале. Юрий Витальевич оказался улыбчивым тихим старичком, а его замечательную супругу очень беспокоило то, что он теряет зрение.

Мамлеев не был националистом, скорее культурным патриотом, я на дух не переношу эзотерику, поэтому общих тем у нас было не так много. Разговор превратился в вечер воспоминаний о периоде эмиграции, куда писателя выдавил в 1975 году КГБ, осознавший наконец все значение его кружка.

Мамлеевы, в частности, очень смешно рассказывали о том, как молодой Эдуард Лимонов напечатал в эмигрантской антисоветской газете восторженную статью-поздравление с 7 ноября, произведя страшный скандал. Так вот и зарождался будущий национал-большевизм.

При всей нашей далекости друг от друга это была очень важная встреча, так как вскоре после нее, «по знакомству» я решил купить книгу Мамлеева «Россия вечная» – выражение позитивной, светлой, жизнеутверждающей, глубоко русской стороны его мировоззрения. Насколько было неприятно соприкасаться с миром «Шатунов», настолько удивительным светом веяло от мамлеевских размышлений о России, русской литературе, поэзии и прозе, о культурном выборе России и противостоянии западническому безумию.

Я заметил, что поклонники таланта Мамлеева четко делятся на две части. Те, кого увлекли «Шатуны», и те, на кого неизгладимое впечатление произвела «Россия вечная» – книга, которую, конечно, стоит прочесть каждому русскому человеку.

Мамлеев всю жизнь изучал и преподавал индийскую философию и мистику. Будучи последователем знаменитого французского философа-традиционалиста Рене Генона, он склонен был искать сокровенное знание в Ведах и Упанишадах. Но это был поиск тайн ради России и русской культуры и не в ущерб православию.

Мамлеев считал, что «православие – это христианство как таковое, сохранившее в себе наиболее сакральную часть христианства – исихазм и учение об обожении человека. Оно сохранено только в православии, что делает православие хранилищем истинного сокровища христианства».

Примечательной чертой Мамлеева, так резко отличающей его от весьма многих известных «российских литераторов», была его влюбленность в Россию и русскую культуру. Вынужденный провести практически двадцать лет в эмиграции, сперва в США, затем во Франции, он категорически отрицал необходимость для России чему-то учиться у Запада в политическом, культурном и духовном смысле. И постоянно говорил об этом в своих интервью, статьях и лекциях в самые глухие годы западнической вакханалии.

«Запад никогда не позволит нам стать великой процветающей державой, если это будет от него зависеть. Поэтому экономика, ориентированная на зависимость от Запада, обрекает Россию и подавляющее большинство ее народов в лучшем случае на жалкое полуколониальное существование. Это не означает, конечно, что необходим отказ от сотрудничества с Западом, но оно должно быть таким, чтобы исключалось подчинение кому-либо», – сказано, между прочим, в 1994 году.

Вообще, это удивительный феномен и тайна русской культуры, которая заставляет посмотреть на мамлеевскую эзотерику более серьезно. Определенные явления, которые до поры до времени кажутся знаками распада, упадка, утраты большого стиля, на деле оказываются дорогой к русскому возрождению и фактами этого возрождения.

Посмотрим на наш литературный мир 1990-х глазами человека того времени. Солженицын, разваливший Советский Союз. Бродский, отлично устроившийся в Нью-Йорке англоязычный эссеист.

Проханов, пронизанный мрачным некропатриотизмом и бесплодной ностальгией по мистическому сталинизму. Лимонов, от которого все помнят только рандеву с негром, а его ирредентистские и националистические фантазии кажутся маргинальностью.

Мамлеев, безумие миров которого, казалось, становится нашей повседневностью. Были все основания решить, что мы пребываем свидетелями при отходе русской литературы, русской культуры, вообще всего русского в царство смерти. Что даже самые заметные явления нашей словесности – это явления распада, мусорный ветер, над которым будет жовиально фланировать Борис Акунин.

И вдруг происходит нечто удивительное и все пересобирается. Солженицын оказывается политическим пророком, формирующим повестку будущей державной политики, а расставленные его публицистикой вехи – практически статьями конституции становящегося русского порядка. Бродский раскрывается перед будущим как певец Империи, наносящий смертельный удар украинству как культурному проекту.

Проханов из лидера загнанной в угол оппозиции превращается в соловья Генштаба и опорную фигуру нового «мейнстрима». Лимонов из изгоя, из маргинального политика, чьи приверженцы садятся на большие сроки, превращается в вождя одной из колонн повстанцев в Новороссии, а его программа русской национальной ирреденты становится если не официальной программой власти, то неофициальной программой большей части русского общества.

Люди упадка внезапно обернулись людьми рассвета. Их безнадежный последний тупик, обороняемый полутора калеками, оказался плацдармом для широкого наступления. Таковы парадоксы русского бытия. Если нас погружают в хаос и стирают в порошок, то это означает лишь начало нового русского порядка.

Вот эту удивительную диалектику русского хаоса Юрий Витальевич Мамлеев чувствовал невероятно тонко. «Хаос всегда побеждает порядок, порядок не может победить хаос», – говорил он. И сам был странным и жутковатым предводителем одного из миров русского хаоса, оказавшимся предвестником светоносного и прекрасного порядка, зарю которого еще успел застать.
.