Россия Вечная и «Последние отношения»

Россия Вечная и Последние отношения

Работа Юрия Витальевича Мамлеева «Россия Вечная» — это сложный философский текст. Сложность его заключается в том, что автор оперирует здесь смысловыми конструкциями, понимание которых требует определенной подготовки, часто не просто философской, но и, скажем так, «эзотерической». Позицию автора нельзя назвать религиозной, хотя он всячески отвергает и атеизм как пустую спекуляцию. Его отношение к Богу и божественному основано на внутреннем априорном «видении», которое в определенном смысле надрелигиозно. Философия Мамлеева открывает перед нами новые грани метафизики, он задаётся вопросами, которые до него даже не поднимались. При этом сама идея России Вечной зиждется на философском основании, изложенном в его более ранней работе “Судьба бытия”, в частности в последней её главе под названием “Последняя доктрина”.

Термин «Последние отношения» возникает в центре работы «Россия Вечная» и имеет самое непосредственное отношение к её пониманию. В своём коротком исследовании Тимофей Решетов хочет сделать попытку осмысления этого ёмкого и меткого термина и в итоге — выразить всю метафизическую суть данной работы в одном небольшом пассаже, который впоследствии можно было бы цитировать, обсуждать, использовать как отправную точку для дальнейшего осмысления. Дело это непростое, особенно если учитывать значительную разрозненность в понимании одних и тех же терминов разными людьми. Тем не менее, как представляется, труд этот необходимо проделать, и целью тут является не только и не столько сам заявленный результат (формулировка), сколько весь процесс целиком: докладчик постарается более полно рассмотреть такие понятия, как «Абсолют», «Бездна за пределами Абсолюта», отношения, которые их связывают («Последние отношения»), и отношение ко всему этому России.

Данный доклад будет интересен всем, кто интересуется доктриной “России Вечной” в частности и творчеством Юрия Витальевича Мамлеева в целом, а также всем, кто вообще интересуется философией и метафизикой. После доклада состоится дискуссия на заявленную тему.


09.11, среда

19:00 - 21:00


http://triptych.ru/events/rossiya-vechnaya-i-poslednie-otnosheniya/
berlin

Thierry Jolif // "Unidivers.fr", 28 octobre 2015

.


Mort d’un enfant terrible du siècle dernier : Youri Mamleev

Écrivain du dépassement et de l’absurde métaphysique, Youri Mamleev, auteur des jubilatoires Chatouny et Le Monde et le rire, s’en est allé le 25 octobre. Il est parti se frotter pour de bon à cet au-delà que, dans ses livres comme dans sa vie, il avait si souvent convoqué. Sans jamais s’en effrayer…

Né en Russie en décembre 1931, Youri Mamleev aura eu le parcours, quasi anonyme et pourtant, intérieurement flamboyant, des ses héros.

Dès les années 1960, celui qui était alors jeune diplômé et enseignait les mathématiques va se retrouver au cœur des cercles d’une jeunesse soviétique en quête de renouveau spirituel. Rien d’étonnant à ce que dans un environnement religieux réduit à néant la soif a étancher ait été grande. Ces groupes vont dès lors chercher tous azimuts, d’une façon bien différente de leurs contemporains américains de la contre-culture, évidemment. Toutefois, en parallèle des intérêts et des personnalités singulières y trouveront des échos fort importants.

L’ésotériste René Guénon, bien sûr est de ceux-ci. Les groupes auxquels Youri Mamleev prit part sont souvent considérés comme les premiers propagateurs du corpus guénonien en Russie, mais également, pour certains, d’une version plus alarmante, sinistre et corrosive de la spiritualité. Dévoiement pervers selon les uns, voie de la main gauche, nécessaire folie en esprit selon les autres. Côtoyant les esprits et les traditions les plus diverses, Youri Mamleev avant de se jeter corps et âme dans l’écriture, se fait fort d’étudier et d’expérimenter les voies spirituelles les plus diverses. Dans un éden athée, il se forge une connaissance non seulement livresque mais également intérieure et physique des grands courants religieux du monde et de leur frange : occultisme, hermétisme, non-dualisme, trantrisme…

Sans doute n’est-ce pas un hasard si c’est au milieu de ce melting-pot religieux que Mamleev pourra s’exiler aux États-Unis à la faveur d’une loi autorisant les citoyens soviétiques de confession juive à émigrer, loi paradoxale et facilitatrice d’un pouvoir machiavélique qui favorisera le départ de nombreux dissidents et esprits forts qui, à l’image de Youri Mamleev, n’étaient absolumentpas et en aucune manière juifs. Là-bas il travaillera à l’Université Cornell avant de s’installer en France en 1983 et d’y enseigner la littérature russe à L’Institut national des langues et civilisations orientales. Dix ans plus tard, il retourne en Russie et se consacre principalement à l’écriture théâtrale, il enseignera également la philosophie hindoue à l’Université d’Etat Lomonossov.

Publiant dès 1956 Youri Mamleev ne tarde pas à heurter les autorités soviétiques par une prose qui, si elle se veut réaliste, propose toute autre chose que celle dite socialiste. Le réalisme littéraire de Mamleev se veut métaphysique. Son dernier ouvrage traduit et publié en France, Destin de l’être, est en définitive moins la base de sa fusée théorique que son lanceur. Ces pages renferment tout ce qui humainement et théoriquement anima toujours l’art littéraire de Mamleev :

Pour un écrivain métaphysicien, la tâche consiste en la réorientation de sa vision spirituelle vers la face invisible de l’homme. Par conséquent il ne doit s’intéresser à l’homme « visible » qu’à cause de sa capacité à refléter les réalités de l’homme secret, transcendant et insaisissable. (Destin de l’être, p. 147)

Selon le critique russe Volodymyr Bodarenko, la mort de Mamleev constitue une grande perte pour la littérature en Russie, mais sa mort va sans doute guider plus de personnes encore vers cette œuvre si étonnante, redoutable, véritable renouvellement des lettres russes à la fois profondément ancrée dans la tradition littéraire du pays et totalement novatrice.

Une œuvre qui aura su dans le même geste détruire et ressusciter la geste romanesque elle-même. D’abord et avant tout, par le rire… Un rire sacré et désacralisant. Bien que tout à fait moderne la prose de Mamleev est contemporaine du sens ancien de la comédie, celle de Dante, ou, à tout le moins, de Balzac. En France, et en Occident en général, il semble bien que l’on est pas pris la juste mesure de ce que l’on s’est empressé de définir comme comique, grotesque, absurde dans l’œuvre écrite de cet écrivain qui à la mesure d’un Gogol, d’un Poe, d’un Lovecraft ou plus proche de nous d’un Thomas Ligotti a le plus sérieusement du monde mis sa peau au bout de sa plume pour révéler les failles métaphysiques abyssales qui se camouflent dans les réalités trop fictives, restreintes et restrictives pour être honnêtes, du monde moderne.

Rassasié d’au-delà, Izvitski se fixait à présent sur le rire de l’Absolu ; comme quoi ce rire, s’il existait, était une chose inouïe, sauvage, inconcevable, car rien ne pouvait lui être opposé ; et dont la cause n’était point un décalage avec la réalité, mais ce qu’il ne nous était pas donné de savoir. (Chatouny, p. 203)

Dans le second de ses textes publié en français (La Dernière comédie) le monde offert à nos regards, dans le chapitre « En bas c’est pareil qu’en haut » (version familière et dérisoire du fameux adage hermétique), l’auteur évoque une atmosphère dont le comique renvoie à l’état désaxé et bouffon qui s’empare de la société moscovite lors de la visite du professeur Woland (dans Le Maître et Marguerite de Mikhaïl Boulgakov) – un caractère « post-apocalyptique » et ordurier en plus ! L’inversion est poussée à son paroxysme et met en avant les tares spirituelles d’un monde pour lequel le salut ne saurait être pensé sans être violemment dégradé. Panarel (le personnage « central » de ce chapitre), nouvelle et déjà très singulière incarnation du Fils de Dieu, le constate et l’accepte lui-même amèrement. L’aspect platement anthropophage de sa fin (et de la fin du chapitre) suggère bien ce terrible abaissement négatif de toute soif spirituelle dans l’orientation ultra-matérialiste de notre époque.

Quant à l’ambiance générale qui se dégage de Le Monde et le rire, elle n’est pas moins fantasque et lugubre. C’est le monde surnaturel lui-même qui y perd la tête. Et au cours de l’enquête surréaliste que nous fait suivre l’auteur nous croisons différents personnages psychiquement perturbés, fort différents du psychisme lambda en tout cas. Les personnages de cette galerie de portraits sont d’ailleurs regroupés génériquement et significativement sous le terme de « chamboulés ». Ici, le parallèle le plus signifiant avec la littérature russe antérieure serait sûrement le groupe de personnages évoqué par Pilniak dans son récit L’Acajou. iouri mamleïevPilniak avait nommé cette troupe hétéroclite de clochards volontaires, de quasi fols mystiques, « okhlomon » (« emburelucoqués » dans la belle traduction française de Jacques Catteau).

En outre, cette assemblée de marginaux volontairement déclassés n’est pas sans rappeler celle du souterrain qui occupe une place centrale dans Les Couloirs du temps de Mamleev. Scientifiques « originaux », intellectuels déclassés, penseurs « bizarres » tous ont en commun une forme, plus ou moins obscure, de… « refus ». Ayant tous perçu intuitivement un « inconcevable », un « mystère » dépassant la commune, admise et plate raison « réaliste » et raisonnable, ils forment, bon gré mal gré, une société recluse de refuzniks… Mais également, en raison de cet intuitionnisme mal venu, un groupement qui laisse pénétrer au cœur endurcis du monde les prémisses d’un « outre-entendement » trop longtemps mis sous le boisseau… Mais :

Le mystère est partout jusque dans le marasme. (Le Monde et le rire)

Vous parlez d’or Lena : que la vie ordinaire ne se distingue en rien de l’Abîme ! Que l’on meure et ressuscite aux yeux de tous ! Que les hommes tiennent conciliabule avec les dieux ! L’inconcevable doit faire irruption dans le monde ! L’inconcevable et, au milieu : une gaieté sans frein ! Marre de l’ordre en vigueur : ici le royaume des vivants, là celui des morts, on naît ici, on meurt là et pas ailleurs ! Que la ténèbre envahisse les cieux et que retentisse la Voix de Dieu : « Allez-y, les gars, bringuez ! Fais la noce Mère Russie, advienne ce que tu voudras ! Amuse-toi tout ton saoul, pays où l’impossible devient possible ! Je te donne toute liberté, mort aux démiurges et à tous les rêves dorés ! » (Le Monde et le rire)


Malheureusement, en France, sur la vingtaine d’ouvrages parus de Mamleev seule une poignée est traduite et éditée :

  • Chatouny, Robert Laffont, 1986, réédition Le Serpent à plumes, 1998

  • La Dernière comédie, Robert Laffont, 1988

  • Fleurs du mal, Albin Michel, 1997

  • Les Couloirs du temps, Le Serpent à plumes, 2004

  • Le Monde et le rire, Le Serpent à plumes, 2007

.
berlin

Александр Дугин // "The Prime Russian Magazine", 29 октября 2015 года

.


ОТЦЕНАЧАЛЬНИК ИЗУМЛЕНИЯ

«Господи, когда же я к тебе улечу?!»
Ю.В. Мамлеев «Человек с лошадиным бегом»

Уход глубже: обратная сторона плоти

Произошло очень важное событие: ушел Юрий Витальевич Мамлеев. Вы знали его? Нет, вы просто не могли его знать. Едва ли он знал себя сам. А тем более кто-то еще…

Кто он? Патриарх (отценачальник) ужаса, глашатай бездны внутри, раздвигающий завесы материальных толщ. Он тот, кто смотрел глубже. Глубже, чем что? Чем что бы то ни было из представимого, познанного, продуманного, описанного, воспринятого. Всегда на шаг глубже.

У Мамлеева не было детей, так как он не хотел зачинать в мире плоти; он хорошо знал ей цену, слишком. Он пронзительно проживал нежность плоти и то, что таится у нее внутри, ее загадку. Он знал ее ужас. Это обратная сторона Земли. Китайцы говорят: Земля обращена к людям спиной, небо — лицом. Но есть лицо Земли. Его не видел никто. Никто — кроме Юрия Витальевича Мамлеева. Какое оно, это лицо Земли, всегда обращенной к нам спиной? В ней обитают те, кого Мамлеев назвал титанами.

«Самойлов любил их всех принимать. Он суживал свои глазки, так что они выкатывались внутрь, в свое пространство, чтоб не видеть гостей. Как смеялся тогда Самойлов, любуясь их тенями! Это было его тихое развлечение, почти отдых, потому что, хотя жизнь его была скована гробами, в ней был непомерный свет, отрицающий все живое. И Самойлов всегда улыбался этому свету в себе такой улыбкой, что многое зачеркивалось в мире. Он никогда не искал лики Арины Варваровны, считая, что это не для него.

Он думал, правда, о высшем, верхнем лике, но его не было. А когда его не было, тиканье часов в ушах Василия превращалось в звон. Этот звон не напоминал о душах умерших.

Collapse )
.
berlin

Александр Проханов и Эдуард Лимонов на прощании с Юрием Мамлеевым...

.
via dondanillo


ru_prokhanov


ed_limonov

Александр Проханов и Эдуард Лимонов на прощании с Юрием Мамлеевым // Москва, Малый зал Центрального Дома Литераторов им. А.А. Фадеева (ЦДЛ), ул. Поварская, д. 50/53, стр. 1, 28 октября 2015 года
.
berlin

Дмитрий Силкан // "Литературная Россия", 29 октября 2015 года

.


УШЁЛ ИЗ ЖИЗНИ СОЗДАТЕЛЬ МЕТАФИЗИЧЕСКОГО РЕАЛИЗМА ЮРИЙ МАМЛЕЕВ

В ближайшее время пишущий народ отстреляется некрологами разного рода убедительности, архив писателя передадут в гослитмузей… а сторонники классического кондового подхода в литературе смогут, наконец, облегчённо отметить: слепящая Бездна внебытийности, настойчиво раздираемая Мамлеевым в своих произведениях – начнёт потихоньку зарубцовываться и затягиваться.

Впереди – почётное место в словарях и хрестоматиях. Возможно – включение в школьную программу и ежегодные мемориальные чтения. Всё как у людей, одним словом: «Или хорошо – или никак…»

А ведь ещё совсем недавно литературные снобы могли снисходительно хмыкнуть в лицо: «Мамлеевшина!» Хотя тут не известно, чего больше было: банальной творческой ревности да зависти… либо свербящего недоумения к столь «несправедливо» доставшейся Литературной Вечности.

Ведь если подумать: «достоевщина» – есть… «Есенинщина» – тоже… По крайней мере – была во времена нахрапа идейно-выдержанного соцреализма. А вот даже незабвенное «НашеВсё» – не удостоилось как-то сей великой милости: о термине «пушкинщина» что-то и не особо слышно. Не в обиду Светочу, если что…

А ведь не раз доводилось слышать от эстетствующих маразматов, мастодонтов собственной литкрутизны: «стиль-де у Мамлея слишком незамысловатый», нет, мол, фразеологических изгибов-изысков и витиеватых фонетических изголений!

Что ж… Пусть господа тешат свои извращённые самомнения в бесплодных самопрениях. Как по мне, Юрий Витальевич мог в одном словосочетании передать целый спектр (даже – спектрище!) концептуальных интонаций. Для него вообще, на мой взгляд, смыслокреативность была не просто излюбленным творческим методом, но и непререкаемым геномоном человеческого бытия, и, как производная – универсальным мерилом творчества, как такового.

Помню, попросили мы, молодые метафизики «без роду и без литературного племени», провести мастер-класс. Мамлеев тут же отозвался. От денег, осторожно предложенных, отказался наотрез. Мол, только привезите-отвезите на машине… Семь человек всего собралось – как-то не срослось, помню, с кворумом. Ни укора, ни недоумения – чего ради столь куцей кучки неоперившихся литераторов мирового классика дёргаете?

Но сразу – с места в карьер – о сущности в неустанных трудах созданного и заботливо выпестованного в личной творческой лаборатории стиля «метафизический реализм».

Дальше – близко к оригиналу. Вот, мол, дамские романы, экшены для любителей «движухи»… и прочая мутотень. Читаем там, сплошь и рядом, подобные словесные конструкции: «Человек вошёл в бар». Точка. Жирная. Довлеющая. Весь глянцевый опус будет наструган подобными предложениями: «Пошёл-побежал-постоял-подождал-выстрелил-убежал-позвонил-вернулся…» То самое пресловутое «клиповое сознание» появилось у бесхитростного большинства человечества задолго до изобретения телевизора! О чём такая литература? Да и литература ли это, по большому счёту? Может, лишь досужие сплетенки-побасёнки для скучающих «дамов» обоих полов, рассевшихся по офисным насестам?

«Поставь стороннего наблюдателя рядом с охранником на входе – и он сотню раз за вечер невозмутимо зафиксирует: «человек вошёл в бар… ещё один… и ещё…» – помню, возмущался Мамлеев.

Классический «мастер пера», соискатель некоей особой одарённости в раскрытии «характеров и обстоятельств» – тот напишет по-другому. Для начала выделит своего лирического героя из сонма безликих человеческих тушек, придаст особый, оригинальный признак. Так и рождаются в муках «стилисты». Изменив фразу на «человек вошёл в бар, озираясь» – можно попытаться представить себя хотя бы ма-а-аленьким таким Теургом Слова. Ведь, как минимум, из ста «вошедших» – девяносто девять «озиранию на входе» будут не подвержены. Да и потом – всего одно «лишнее» слово даёт возможность автору органично перейти от чисто внешних описательств – к пресловутому «расскрытию внутреннего мира героя» (аккурат по лекалам школьных учебников). К тому же наклёвывается повод выдать пучок лирических отступлений: как-де этот «озиралка» дошёл до жизни такой.

По мере творческого взросления автора – можем получить микрошедевр: «непрестанно озираясь»… Увы, можно дописать «в какой рубашке он озирался», как на это реагировали окружающие. Ну, а дальше – снова тупик. Ну, что же: ведите своего героя в зал – может, там он ещё что-то забавное придумает: чем занять себя и читателя…

В качестве выхода из подобного глобального тупика Юрий Витальевич предлагает метод метафизического реализма – непосредственную передачу людского нутра, отображение скрытых, схороненных в подсознании реалий внутреннего мира (да и его незримого, иррационального тёзки) – в лаконичных, непосредственных словесных определениях.

«Хотите писать в духе метафизического реализма? Для начала – чуть измените фразу. Пусть будет: «Человек вошёл в бар, непрестанно озираясь на самого себя». А уже потом смело бросайтесь в бой и живописуйте отверзшиеся внутренние бездны!» – вот как-то так: провокационно, размашисто, по-мамлеевски…

…Тема Бездны – вообще некий сияющий Эверест художественного мира Мамлеева. Бездна, Нечто за пределами Ничто, Инобытие, Творческое и жизнетворящее Небытие… «Выразитель запредельной Пустоты» – было чуть ли не высшей похвалой из его уст. Он и Леонид Губанов – адепт Священного Безумия, в знаменитом уже сейчас на весь мир Южинском переулке, – праздновали они Величие небытийности…

Именно в лицезрении и отображении Бездны – смыслов, веры, чувствований, размышлений, отношений – и полагал Мамлеев, видимо, предназначение Истинного Творчества.

Не удержусь от ёмкой цитаты, которая, возможно, может дать некое приближение к Метафизическому реализму. Дословно мамлеевские строки: «Трагические стихи… (имярек)… связаны с «непостижимостью» личной смерти и с ощущением Бездны. Это и есть, собственно, великая отправная точка: а дальше – кто куда…/…/ Бунт… во имя броска в Великое Неизвестное – это очень и очень по-нашему…»

Думаю, что выскажу крамольную мысль. Но к уходу из земной жизни Юрия Мамлеева как-то не совсем уместны соболезнования. Ведь в его творческой, авторско-выстраданной Вселенной, СМЕРТЬ – не является досадным стопором и ступором. Скорее – апогеем человеческого существования на пути к Неведомому, «великой отправной точкой» извечных поисков смысла мироздания. За ней – новая, доселе неизведанная личностная вершина… Ещё одна тайная грань жизни – завораживающая своей величественной инаковостью и внебытийностью. Нечто за пределами Ничто, которое даже средствами Метафизического реализма может быть отображено лишь приближённо. Для чистого восприятия всего, что предчувствовалось и предвиделось на мамлеевских страницах – нужно личное, непосредственное проживание Вечности Мгновения прощания с тварной видимостью.

И остаётся только пожелать Юрию Витальевичу удачного путешествия в тех Иномирах, которые он уже основательно «разведал» в своём инобытийном творчестве, в своём неповторимом «художественном бездноисчеслении».

И да простят его запуганные привычным материальным миром скептики!
.
berlin

Владимир Бондаренко // "Независимая газета", 29 октября 2015 года

.


Гуру консервативного авангарда

И какой же он альтернативщик?

Посреди нытья и плача по России стоит в русской литературе авангардист формы и традиционалист духа, соединивший поиски XXI века с исканиями древнерусских мистиков, прозу и сказ, юродивое скоморошество и воинскую имперскость, изысканную философичность и грубый домотканый народный патриотизм, живой классик ХХ века Юрий Витальевич Мамлеев.

Казалось бы, сама жизнь всеми силами старалась выбить из него русскость, превратить в еще одного плачущего либерала-западника. Его преследовали в Советском Союзе почище всех Аксеновых и Войновичей. Его взашей вытолкали в вынужденную эмиграцию, но он и в эмиграции занимал русскую позицию, удивлял всех западных поклонников своего творчества откровенным патриотизмом, и только открылась не дверь, а первая щелочка, раньше Владимира Максимова и Эдуарда Лимонова, раньше всех политэмигрантов, он, Юрий Мамлеев, никакой не политик, ни правый, ни левый, сразу же оказался в своей родной России. И занялся русским делом.

Юрий Витальевич Мамлеев родился в Москве в 1931 году, в 1956-м окончил Московский лесотехнический институт. Так что мы с ним оба были по первой профессии – лесные инженеры, за мной тоже была Лесотехническая академия. До 1974 года Мамлеев преподавал математику в вечерних школах, одновременно занимаясь литературной деятельностью. Написал сотни рассказов, два романа, получившие широкую известность в самиздате. В его квартире в Южинском переулке в 60-е годы собирались многие деятели «неофициальной культуры» того времени – от Александра Дугина до Александра Проханова.

Из-за невозможности публиковать свои авангардные произведения в СССР Юрий Витальевич вынужден был в 1974 году выехать в США, а спустя девять лет во Францию, но как только появилась возможность, он вернулся на родину.

Как говорил сам Мамлеев: «Несмотря на признание в Европе, на знакомство со многими французскими и американскими писателями, у меня всегда было сильнейшее желание вернуться в Россию, внутренне я никогда с ней не расставался. И это было больше, чем ностальгия. Там я перечитывал всю русскую классику, чтобы еще глубже понять страну, в которой родился, на языке которой пишу. У меня не было никаких сомнений в том, что Россия остается моей родиной, что как только будет возможность вернуться – я это сделаю».

Я и познакомился с ним в Париже, когда стал ездить во Францию на встречи с русскими эмигрантами, и с Эдом Лимоновым, и с Владимиром Максимовым, и с Андреем Синявским. Все они были более политизированы, чем Юрий Мамлеев, который в политику никогда не лез. Ужасов у него хватало в его же прозе. Но русские парижане очень ценили Мамлеева за его книги.

С одной стороны – он был последовательный патриот, за что его ценили все русские патриоты, с другой стороны, он был крутой авангардист, автор «ужасных романов». Его можно назвать литературным отцом Владимира Сорокина.

Помню, в своем кабинете я познакомил его с Валентином Распутиным, я даже сфотографировал их вместе. Оба – ценители и хранители русской культуры, русской истории, но как различается их проза. И тому и другому я бы давно дал Нобелевскую премию, но видно, она не на таких рассчитана.

Еще в эмиграции у него и возник философский проект «Вечной России», объединяющий все направления русской литературы. Может быть, из-за его патриотизма его и недолюбливала либеральная критика. Казалось бы, в перестроечной России он должен был стать суперпопулярным писателем. Чем-то не подходил. Писали о нем редко, и то все патриоты. Да и собирались вокруг него, от Южинского переулка, породившего таких ярких консерваторов, как Дугин и Проханов, который описал Мамлеева в романе «Надпись», до нынешних времен, когда уже молодые писатели во главе с Сергеем Сибирцевым создали клуб метафизиков, тоже тяготеющий к консерватизму. Этакий гуру консервативного авангарда.

Я бывал у него дома, часто беседовал с ним, уникальнейший человек. Думаю, что в его лице русская литература потеряла одного из классиков ХХ века. Думаю, его книги будут читаться, пока жива Россия. Потому что это уникальнейший писатель, который повлиял на развитие молодой литературы. Его ценили все: и левые и правые.

Далекий от всех политических споров, он оказался более русским, более имперским, чем десятки других именитых литераторов, вечно держащих нос по ветру. Юрий Мамлеев, как окаменелый истукан русской древности, как столп русской веры, всегда жил в своей Империи Духа. Помню их теплую встречу в кабинете нашей газеты «Завтра» с Валентином Распутиным, разными путями шли эти проникновенно русские писатели. Но они шли к одной цели, к Вечной России. Думаю, эта встреча была не случайна, она была заложена где-то на небесах. Те, кто закладывает русские духовные основы, должны знать друг друга.

Так и называется одна из удивительных книг ХХ века, его книга «Россия вечная». Наконец-то и наше родное правительство решило присудить премию правительства России за 2012 год Юрию Витальевичу Мамлееву за эту сокровенную, мудрую и простую книгу. Да и как же управлять страной, не веря в ее вечность? Ему бы давно быть советником при президенте России при его имперской мудрости, спокойствии и неизбывном творческом духе. Кто бы поверил, что Юрию Витальевичу уже за 80 лет? Живет основанная им школа «метафизического реализма», стали всем известны его ученики Александр Дугин, Евгений Головин, Сергей Сибирцев…

Юрий Витальевич Мамлеев – русский писатель с мировой известностью, основатель философской доктрины «Вечная Россия». Его считают знаковой фигурой альтернативной культуры. Но какой же он альтернативщик, когда его концепция вечного русского Духа уже закладывается в правительственную культурную политику? Скорее альтернативны те, кто противостоит вечной России. Он альтернативен не более, чем альтернативны его великие предшественники Гоголь и Достоевский, Блок и Есенин, Бердяев и Розанов… Так что я считаю Юрия Мамлеева скорее одним из основополагающих столпов русской культуры ХХ века.

Я уже давным-давно, тоже целую вечность, был знаком с Юрием Мамлеевым, встречался с ним и в Париже, и в разных творческих поездках по глубинной России. Он и внешностью своей похож на вечного русского странника, путешествующего по всем временам. Так и хочется его спросить: а о чем вы беседовали с Василием Розановым, почему не сошлись во взглядах с князем Курбским, что вы советовали автору «Слова о полку Игореве»? В нем как бы сосредоточены все литературные и духовные ценности России за тысячелетие.

Он такой же вечный, как и сама Россия, такой же первичный и изначальный. Поэтому у него в его «России вечной» есть все: и древнерусское язычество, мир Велесов и Берегинь, и древлеправославные староверческие проповеди и сказания, написанные как бы в параллель с протопопом Аввакумом (можно только удивляться, как нашего Юрия не сожгли на том же костре), и устремленные в будущее пророческие предсказания, к счастью, не столь печальные и пессимистичные, как у многих его соратников.

Для одних его «Россия вечная» – это метафизическая реальность, поиски глубинной духовности. Для других «Россия вечная» – это реальная книга о всех нас, о нашей внутренней нетелесной России, о ее будущем. Он не любил отрицательных героев, не любил зла, не хотел общаться с ним. Это тоже входило в его духовную доктрину. И при всех его бытовых мытарствах и скитаниях зло само обходило его.

В книге «Россия Вечная» Мамлеев исследует глубины русской культуры и духа. В результате им создана совершенно новая трактовка русской идеи, фактически цельное философско-патриотическое учение, не имеющее нигде аналогов.

Он верил в великое будущее России и делал сам для этого все, что может. Самому писателю, думаю, давно уже не были нужны при жизни ни ордена, ни премии, но присуждение премии правительства России за «Россию вечную» дало какое-то направление всей нашей культуре.

Хватит восторгаться разрушениями, хватит плакаться о потерянном времени, надо жить будущим. Этим живет вся Россия. Этим жил Юрий Витальевич Мамлеев. Этим живем все мы.

Скончался Юрий Мамлеев 25 октября 2015 года в больнице. В его лице русская литература потеряла одного из классиков XX века. Думаю, его книги будут читаться, пока жива Россия. Потому что это уникальнейший писатель, который повлиял на развитие молодой литературы. При всех своих патриотических взглядах в силу авангардной прозы был ценим разными людьми с разными социальными и политическими взглядами – от крайне либеральных до ультрапатриотических. Он был глубоко православным человеком, и для многих его читателей это казалось парадоксальным, учитывая его стиль письма. Но его вроде бы «ужасные романы» выносили приговор еще более ужасному миру, лишенному веры в людей и добро.

В своем последнем романе «Мир и хохот» этот тихий и добродушный в жизни человек устраивает свою инквизицию над ненавистными ему разрушителями русского мира. Мамлеев для меня казался в своей прозе все более похожим на деревенского прозаика, чьи герои, просыпаясь от спячки, чувствуют себя не совсем простыми существами, наполняются желанием действовать, и его живые монстры становятся все более прямым отражением нашей гнусной действительности. Это все те же народные инквизиторы, уже объединяющиеся в тайные сообщества. Нет, не так уж прост был при жизни уважаемый и именитый писатель. Его реванш, идущий откуда-то с неба, от Бога, был, может, пострашнее, чем просто месть озлобленной русской женщины за свою дочь. Мамлеев был народен в своей прозе так же, как народны все сказки о ведьмах и нечистой силе. Но ведь и эти сказки мощно влияли веками на народное сознание.

И сам писатель уже из мира иного будет присылать свои приветы своим недругам.

Оберегая ценности и идеалы своего народа.

Вечная ему память…
.
berlin

Кира Сапгир // "Независимая газета", 29 октября 2015 года

.


Высотное здание иных измерений

Мастер фантасмагории и метафизического реализма.

Уходит в будущее «Блуждающее время». Скончался на 84-м году жизни в Москве Юрий Витальевич Мамлеев – современный русский писатель, мыслитель, знаковая фигура альтернативной культуры, основатель литературной школы «метафизического реализма».

Юрий Мамлеев родился в Москве 11 декабря 1931 года. С 1953 года стал изучать индийскую философию. В 1956 году окончил Московский лесной институт. Преподавал математику в школах рабочей молодежи. В середине 70-х философ и писатель вместе с женой Марией, подобно многим, уехал в эмиграцию, за океан. Там в университетском городке Итаке новый Улисс преподавал, вслед за Набоковым, русскую литературу. Затем был Париж, где Юрий Витальевич провел последние годы перед возвращением в Россию – одним из первых.

Трудно в короткой заметке рассказать о всех странных поворотах линии этой жизни, творчества, уникального духовно-интеллектуального поиска ответа на извечные вопросы Бытия.

Вместо этого хочется вглядеться в мятущиеся тени в потаенном подвале старого московского дома по Южинскому переулку, близ Большой Бронной. В сей подвал с загадочно-ироническим названием «Салон сексуальных мистиков» исправно хаживала интеллектуальная московская богема с конца 50-х. Там, в неровном свете свечного огарка, под сенью облезлого фикуса, сидя в продавленных креслах с помойки, раскрывал хозяин салона – Юрий Витальевич – тетрадочку в клеенчатом черном переплете и вкрадчивым полушепотом в полумраке читал поклонникам – эрудитам-голодранцам, девицам, бледным, как картофельные ростки, – свои фантасмагорические истории, гротески с глубинным мистическим подтекстом...

Самый «черный» роман Мамлеева «Шатуны» создавался в глубоком подполье. Не могло быть и речи о его публикации в СССР, хотя ничего «политического» там не было. Зато там – кошмар мира сего, всего мира... Этот мамлеевский мир населяют люди-монстры, в нем явное становится тайным, оживают мертвецы – и Непознанное хохочет над людьми!

Комедия книг Мамлеева смертельна по своей серьезности. А открытый им литературный метод метафизического реализма фактически имеет свои истоки в большой русской литературе прошлого – фантасмагориях Гоголя и Сологуба, вселенскости Достоевского...

Его духовными наследниками стали такие современные авторы, как Виктор Пелевин, Владимир Сорокин, Тимур Зульфикаров. Вслед за Мамлеевым все эти писатели стремятся к решению сверхзадачи – возведению на фундаменте традиции высотного здания иных измерений. Ибо в своих книгах Мамлеев ведет, подобно Данте, героев к свету через ад.

Юрий Витальевич Мамлеев, писатель с мировым именем, скончался от продолжительной и тяжелой болезни. И мы, его друзья, скорбим и приносим глубокие соболезнования его жене, всем близким, которые его потеряли.

Прощайте, Юрий Витальевич! Светлого пути наверх Вашей душе!

...И мигает в ответ маяка синий свет –
и скатывается в бездну чернухи эхо хохота.

Париж
.
berlin

(no subject)

.
Константин Кедров-Челищев // "Независимая газета", 29 октября 2015 года



Вертикаль Мамлеева

Судьба разбросала нас, как ножки стула.

Мне не хочется говорить за Мамлеева. Все, что он говорил, имело смысл только в его устах. Южинский переулок, где в муках рождался его метафизический реализм, оказался еще и осиным гнездом, откуда вылетели Джамаль и Дугин. Сожалел ли об этом Юрий Мамлеев? Он просто подвел итог: «Тогда они не были теми, кем стали сегодня. Они были просто философами».

После процесса над Синявским и Даниэлем был принят закон – тюрьма всем, кто напечатается за рубежом. Мамлеев решается на эмиграцию. По его словам, именно этот закон, вернее, беззаконие расставили все точки над i.

Судьба забросила его в США преподавать в том же университете, где раньше преподавал Набоков. Далее читайте «Пнин» того же Набокова. С одним из персонажей «Пнина» Мамлеев общался. Тот поделился своими впечатлениями от русского гения одной фразой: «Очень высокомерный был господин!»

В Париже мы встретились и познакомились с Мамлеевым в 1988-м, когда я стал впервые еще не прощенным, но уже полувы-

ездным. Мамлеев пригласил меня к себе домой, и мы стали друзьями. Не единомышленниками, а именно друзьями, ибо дружба намного больше и единомыслия не требует.

Следующая встреча была в Москве, в моем доме у метро «Варшавская», на Артековской, 8, где за 10 лет до этого формировалась моя школа метаметафоры. Даже мебель вокруг была расставлена руками Парщикова и Кутика – они помогали расставлять и переносить.

Мамлеев приехал впервые из Парижа в 1989-м, когда вышла моя монография «Поэтический космос» с послесловием марксиста Куницына, обьясняющим, как со мной, идеалистом, бороться. Книгу КГБ запретил, несмотря на все перестройки, но из тиража в 20 тыс. кое-что просочилось в Париж, в лавку Никиты Струве. К тому же я вручил Мамлееву авторский экземпляр со словами: «Вот моя теория метакода и метаметафоры». Не знаю, прочел ли мою монографию Мамлеев, но хорошо помню, как при слове «могендовид» под Мамлеевым вдруг с грохотом взорвался стул, и он оказался сидящим на полу. Не помню только, по какому поводу он это слово произнес.

Дальше судьба нас разбросала, как ножки этого стула. Помню только, как пили где-то водку из самовара, а Мамлеев читал вслух свою прозу про пионерку, которой отрезало голову в бетономешалке.

Сдружились мы снова уже в 2013-м. Эти встречи Лена Кацюба частично засняла на видео. А кое-что из наших бесед уже опубликовано в «Журнале поэтов» за 2014-й с фотографиями моего друга Евгения Зуева. Это беседа за тортом в квартире Мамлеева. Вторая беседа за тортом и виски протекала у меня дома. Мамлеев не успел вычитать этот текст – лежит неопубликованный в моем архиве..

Мамлееву очень понравилось мое определение его метафизической вертикали – путь в Рай через ад. Ад преодолен! Остается Рай!
.
berlin

Дмитрий Медведев // "Правительство России", 28 октября 2015 года

.
Родным и близким, коллегам Юрия Мамлеева

Примите мои искренние соболезнования в связи с кончиной Юрия Витальевича Мамлеева.

Юрий Витальевич был самым необычным современным русским писателем с мировой известностью, философом, основателем литературного течения – метафизического реализма и автором уникальной доктрины «Россия вечная». В его книгах и пьесах – свой неповторимый, часто параллельный мир, глубокий философский подтекст, символизм и новая реальность, иммунитет к социальному злу.

Живым нервом творчества, чувств и идей Юрия Мамлеева всегда была Россия. Любовь к ней, сопричастность её судьбе помогли ему пережить вынужденную разлуку с Родиной в советские годы, хранить верность и своей стране, и своим принципам.

Юрий Витальевич был настоящим русским интеллигентом, человеком удивительной судьбы и редкого таланта. Таким он и останется в сердцах всех, кто знал и глубоко уважал его.

Вечная ему память.

Д.Медведев
.